Аллелопатия

      Собравшись с силами, я попытался полностью сконцентрироваться на бесполезной лекции, в начале которой нас сразу предупредили, что в экзамене не будет ровным счетом ничего нового. Преподаватель увлеченно рассказывал про типы деловых взаимоотношений между людьми, и мне казалось, что подобное я слышал не только на первом курсе, но еще в школе, на уроках обществознания и экономики. Внимание все никак не желало цепляться даже за те немногие знакомые профессионализмы из лекции и я, вздохнув, окинул ленивым взглядом аудиторию.       Отличники с первых парт так старательно все конспектировали, что, казалось, из их ушей уже начинал валить пар. Их хроническая неспособность писать кратко и сокращенно полностью компенсировалась выработанной с годами скоростью. В противовес им такие оболтусы, как я, ничком лежали на партах и залипали кто в социальных сетях, кто за просмотром фильмов, заткнув уши беспроводными наушниками.       В моей же тетради, под сегодняшней датой, красовалась аккуратно выведенная и не раз обведенная со скуки тема лекции, и несколько строчек с со слишком уж замудренными терминами. Впрочем, они-то и отбили у меня всякое желание учить то, что, в принципе, не пригодится.       Рядом изнывала от скуки Оксана, время от времени хватаясь за ручку и записывая в свою тетрадь несколько строчек конспекта, а затем, вновь потеряв нить повествования, бросала ручку на стол и вновь брала в руки телефон.       Девушка сосредоточенно и внимательно вглядывалась в экран гаджета. Иногда любопытство брало свое и я как бы случайно откидывался на спинку стула, потягиваясь или разминая длинные ноги, краем глаза пытаясь заглянуть в телефон подруги, но приубавленная на минимум яркость и отсвечивающее от экрана яркое весеннее солнце не давали разглядеть хоть какую-то, даже самую маленькую деталь. — Оксана, — шепотом позвал я подругу, наклонившись к ней. — Мне скучно. — Не до тебя сейчас, Шастун, — по-доброму огрызнулась девушка. — Напиши своему Арсению или поучись немного. — Ты чего? Что такого произошло, что ты даже своих друзей любить перестала? Это из-за Леши? — В частности, — с шумом выдохнула собеседница, а затем добавила яркость на экране и показала мне фото красивой темноволосой девушки, открытое на странице во Вконтакте. — Это мой соулмейт. Моя… ну, родственная душа, короче.       Неопределенно кивнув, я всем своим видом попытался показать, что сути начатого разговора не улавливаю и уж тем более не понимаю, как реагировать на поступившую информацию. Подруга неопределенно молчала, прикусывая нижнюю губу и заламывая до хруста свои пальцы, а затем все же решилась: — Она хочет встретиться. — А как же Леха? — пытаясь не повышать голос, тут же спросил я. — Ты же с ним встречаешься. Я думал, что у вас там все хорошо. Ну, по крайней мере про своего соулмейта ты давно ничего не говорила, а про Леху трещала днями напролет. — Знаю, — огрызнулись мне в ответ. — Я не понимаю, что мне делать. С Лешей хорошо, я уже давно себя так спокойно и счастливо не чувствовала и не хочу с ним расставаться. Он мне даже иногда снится… Ну, мы типа взрослые, вроде как даже муж и жена, а еще иногда детей вижу. Глупость, конечно, эти сны не могут быть вещими, да и выходить замуж я еще несколько лет точно не собираюсь, но там так все хорошо. Наверное, то, что мне снится, называется семейной идиллией. — Оксана заблокировала телефон и небрежно откинула его на стопку тетрадей. — Но внутри все равно как будто чего-то не хватает. И тянет так сильно… к ней. Даша говорит, что тоже пыталась начать новую жизнь, но как-то вот не получается. Тоже тянет… Думаешь, мы с ней можем, как и вы с Арсением, попробовать встречаться? Ну, так, чтобы редкими встречами и… — Наверное, можете. Если сила воли есть и тяга никак меньше не становится, то почему бы не попробовать? Страшно, конечно, мы же не в Штатах живем и не в Швеции с Испанией, а в России. Здесь с этим трудно, — вспоминая разговор с Арсом о том, чтобы держать наши отношения в секрете, авторитетно заверил я. — Но если тянет, то вытерпеть можно. Только вот с Лехой что делать собираешься? Бросить его? — Нет, — выпалила Оксана и тут же спрятала виноватый взгляд, глядя куда-то вниз. — Не знаю. Я просто не могу его отпустить, понимаешь? Он мне так дорог. Я наверное, его люблю: не просто как человека или как друга, а как парня. По-настоящему. Разве можно любить двух людей одновременно?       Стушевавшись, я в удивлении распахнул глаза. Хотелось поддержать подругу, дать ей какой-нибудь дельный совет. Но разве могу я, не имея богатого опыта в таком вопросе, подсказать ей что-нибудь действительно стоящее? Оксана продолжала смотреть на меня с какой-то надеждой, ожидая, если уж не совета, то хотя бы сострадания или… — Чего сейчас больше в тебе: ненависти или отвращения? — полушепот подруги прервал тихий всхлип. — Поверь, я сама себя ненавижу за все это и я сама же себе противна настолько, что даже в зеркало смотреть без отвращения не могу. — Ты просто запуталась, — легонько коснулся я ладонью плеча подруги. — Попробуй понять для себя, какая связь более сильна и важна твоему сердцу. Даша — это же твой соулмейт, ваша любовь обусловлена природой. Звучит жестоко, знаю, раньше я сам сильно загонялся по этому поводу, но отрицать это просто глупо. А твоя любовь к Лехе… она же сама собой возникла. Без этих вот всяких заморочек со стороны вселенной. Ты сама его полюбила, понимаешь? Никто тебя на это не толкал и никто не принуждал к этому. — Понимаю, — успокоилась Оксана и, положив голову на парту, прикрылась раскрытой тетрадью. — Мне всегда казалось, что любить легко, а на самом деле все эти чувства просто ерунда какая-то. Кого-то любишь из-за связи родственных душ, кого-то просто так. Можно я не буду ничего решать? — Оставить все так, как есть, тоже решение, — гладил я девушку по спине, радуясь, что учитель страдает близорукостью. — Может быть даже самое лучшее.       Оксана издала нервный смешок и несколько раз ударилась головой об парту. Конечно, решиться действовать куда труднее, чем просто забить на все и продолжать жить так, как жил последние несколько месяцев.       Разговор сошел на нет. Я мысленно отругал себя за то, что целиком погрузившись в свои чувства и отношения, совершенно позабыл о некоторых своих друзьях. Оксана страдала, металась и ненавидела, пытаясь найти выход, какой-то маленький компромисс, который позволил бы ей дальше жить спокойно, не коря себя за выбор или его отсутствие. К сожалению, этим она лишь глубже погружалась в бесконечное самокопание, порождающее ненависть и страх.       Когда до конца пары оставались считанные минуты, мой мобильник завибрировал от входящего вызова. Звонил врач Иры, желая сообщить либо об ухудшение физического состояния подруги, либо об ее психологической нестабильности. Попросив одногруппника, сидящего передо мной, выпрямиться, я как можно ниже пригнулся и принял вызов: — Да, слушаю. — Ирина рожает, — без каких-либо предисловий сообщил взволнованный голос в трубке телефона. — Сейчас у нее крайне болезненные схватки. Начались примерно полчаса назад, но их периодичность слишком частая. Вчера у Ирины Кузнецовой был тяжелый приступ, из-за которого, видимо, она не смогла доносить ребенка до девяти месяцев. Всего пара недель, ничего страшного, выходим, но у вашей подруги в последнее время очень нестабильное состояние. Ей нужен будет кто-нибудь из родных или близких, когда роды закончатся, иначе новый приступ не заставит себя ждать. — Ее родители сейчас на даче, далеко от города.       Ответив слишком громко, я привлек к себе внимание нескольких одногруппников и остановившего на какое-то время свой рассказ преподавателя. Наклонившись еще ниже, словно бы не при делах, я вслушивался в долгое молчание на том конце провода. — Да, я пытался дозвониться сначала до родителей Ирины, но у них, видимо, нет связи. Я думал, что вы могли бы позвонить им на другой номер, если таковой имеется, но смысла сейчас в этом, я так понимаю, никакого нет. — Я приеду, — резко ответив, но в этот раз намного тише, я посмотрел на настенные часы: до конца пары оставалось четыре минуты. — Мы с ней с детства дружим, я ей как старший брат. — Хорошо. Мы не знаем, сколько продлятся схватки, но постарайтесь подойти как можно быстрее. Возможно, придется делать кесарево сечение.       Угукнув в знак согласия и отключив вызов, я сгреб все свои учебные принадлежности в рюкзак и впервые за время обучения сел ровно. Секундная стрелка двигалась слишком медленно и это давило на нервы с такой силой, будто само ожидание поставило цель сплющить меня в тонкий лист пергаментной бумаги.       Звонок прозвенел четко, громко, я бы даже сказал оглушительно, но даже самые нетерпеливые послушно сидели на своих местах. Преподаватель внимательно изучал что-то в своем толстенном блокноте, бесконечно перелистывая страницы учебника и спустя пару долгих минут наконец-то начинает диктовать никому ненужное домашнее задание.       После того, как преподаватель попрощался с нами, я резко сорвался с места, спеша в раздевалку, на ходу набирая номер своего парня. До аванса оставалось еще несколько дней, а зарплату я уже успел потратить на подарок Арсу к его дню рождения.       Сюрприз, кстати, удался. — Тош, ты чуточку не вовремя, у нас сейчас генеральный прогон, — тараторит Арсений. — Давай я позвоню тебе позже, сейчас будет мой выход. — Ира рожает, — пробегая мимо туалета, почти прокричал я. — Ее врач звонил. Говорит, надо, чтобы рядом с ней был кто-то близкий, когда ребенок родится. Скинь мне немного на такси. На карте есть какие-то копейки, но этого не хватит, а на автобусе я буду долго добираться. Блин, да, я у тебя уже так много назанимал, но еще разочек. Арс, пожалуйста! — Спокойно, папаша, все будет!       Слышу, как на заднем фоне кто-то почти приказал Арсу отключить телефон, затем непонятные звуки и короткие гудки, однако нужные несколько сотен поступили на карту уже через минуту.       Приложение «Яндекс. Такси», да хранит его господь, быстро нашло свободную машину поблизости. Пассажирское сидение казалось как никогда узким, а скорость, с которой мы ехали — слишком медленной, но отсутствие пробок успокаивало, и я наконец-то выдохнул свою нервозность. Радио поймало какую-то нерусскую волну, на чистом татарском или каком-то похожем на него языке, выдавая такие грустные песни, что я не выдержал и окликнул водителя: — Можете выключить радио? — поздно вспомнив об этике, попросил я. — Пожалуйста. — Эй, — с широченной улыбкой протянул водитель. — Такой красивый музыка же играет! А ты чего такой нервный? Что, на свадьбу едем? — На роды, — зачем-то ответил я. — Ой, мальчика или девочку ждешь? — мужчина наконец-то отключил успевшее поднадоесть радио. — Не бойся! Это только когда первый ребенок рождается страшно, потом уже даже считать не будешь. — Это не мой ребенок.       От переживаний у меня, видимо, развязался язык. Водитель после последней фразы ненадолго затих, а затем, остановившись на пешеходном переходе, пропуская медлительную бабульку, с каким-то сожаление повернулся ко мне. — Неверные жены тоже бывают, таких убивать надо. — Что? — заикнулся от неожиданности я. — Нет, мы не женаты, это… — Оооо, а ты молодец! — перебил меня мужчина.       Дальнейший разговор с этим человеком больше не имел никакого смысла. Как часто все-таки в нашей жизни встречаются люди, не готовые и не желающие слышать других. Мысленно найдя причину и смысл сказанным словам, они уже более будут неспособны поверить, что не правы. Ведь быть не правым — это синоним ошибки. А кто любит ошибаться?       Доехав до нужного адреса и заплатив таксисту необходимую сумму, я еще на последок выслушал наставления «отца нескольких детей» и, сославшись на спешку, тысячу раз чертыхнулся вслед уезжающей машины.       Окрашенное во все оттенки серого последние несколько дней небо наконец-то разрезала яркая вспышка молнии и раздавшийся через несколько секунд гром прогнал по моему телу противную волну мурашек. Верить во все увиденные в фильмах и сериалах предзнаменования не хотелось, да и не «моглось», а потому я быстрым бегом направился к нужному крыльцу. В госпитале, после того, как я назвал причину своего визита, меня попросили немного подождать на одном из немногочисленных темных диванов и обязательно оставить мокрую одежду в раздевалке. Раздевшись и переобувшись в тапочки, выдаваемые посетителям госпиталя, я послушно плюхнулся на один из мягких диванов, кажется, задевая задницей пол через псевдокожаную обивку. Ранее мне никогда не приходилось ждать кого-то из врачей, мне просто указывали, куда идти и я, лениво шаркая по белому кафелю тапочками, шел по строго указанному маршруту. Ирин врач появился через несколько минут. Держа в одной руке одноразовый халат из материала, слишком сильно похожего на влажную салфетку, но только сухую, он жестом попросил меня встать. — Наденьте, того требуют правила, — он явно торопился, постоянно поглядывая на часы и часто вздыхая. — В палату к вашей подруге мы Вас, конечно, не пустим. Официально Вы ей не родственник, да и никаких документов ранее на это не оформляли, но Вы сможете подождать около кабинета. Надев халат, рукава которого доставали мне до середины предплечий, я понимающе кивнул, и мы наконец двинулись по направлению к нужной палате. — Не беспокойтесь, стены у нас хорошо звукоизолированы, поэтому никаких криков Вы не услышите. Если, конечно, не будете специально прислушиваться. Также убедительно прошу вести себя благоразумно и не врываться в кабинет без приглашения. — Ну, разумеется, — немного раздраженный ответ. — Хорошо. Роды у Ирины Кузнецовой проходят хорошо: схватки были хоть и слишком частыми, но почти безболезненными, шейка матки раскрылась быстро. Психологическое состояние пациентки в норме, она слушает и выполняет все указания врачей и действует в соответствии с проведенным раннее инструктажем. Думаю, проблем для беспокойства в этом плане нет. — Но мне сказали, что… — Проблемы могут возникнуть после родов, — спокойно перебил врач, остановившись около двери кабинета номер тридцать два. — После родов, если роженица осталась в сознании и чувствует себя хорошо, мы обязаны показать ей ребенка. Если этого не сделать, у матери может развиться ощущение, что она вновь теряет своего соулмейта. Понимаете, в ребенке же находится кровь и гены ее родственной души. Далее следует сильнейшая паника, после которой сознание женщины может уже не стать прежним, и ощущение тревожности останется с ней навсегда. — Зачем тогда нужны родственники? — После того, как молодой маме показывают ребенка, она успокаивается. Однако, здесь тоже есть свои подводные камни: почувствовав знакомое родство с ребенком, женщина рискует впасть в глубокую депрессию, из которой потом трудно ее вывести. Не беспокойтесь, вероятность не излечиться от депрессии составляет примерно один шанс на несколько десятков миллионов. Но если рядом оказывается родной человек, то психологическое состояние женщины может остаться стабильным. Вам просто нужно будет отвлечь Ирину от воспоминаний о своей соулмейте на настоящее. Вспомните что-нибудь приятное из детства или какое-нибудь очень яркие события, но, безусловно, хорошее. Оставив меня наедине со своими мыслями, врач скрылся за дверью тридцать второго палаты. Там, за стенкой, моя подруга рожала, а я лишь безмолвно смотрел на светло-голубую стену и прокручивал у себя в голове все счастливые воспоминания, связаные с Ирой. Их было много. Познакомившись еще в начальной школе, мы иногда ссорились, обижались друг на друга, но никогда не прекращали общаться. Даже не стараясь прислушиваться к происходящему в палате, я отдаленно слышал приглушенные крики подруги. Слышал, как она то проклинала все на этом свете, то рассказывала какой-то нелепый анекдот из времен нашего детства и пыталась смеяться, за что врач слегка повышал на нее голос и просил сосредоточиться. Время шло неумолимо медленно и, если цифра часов на дисплее телефона сменилась с четырех двадцати до четырех тридцати, то мои внутренние часы уже отсчитали бесконечное число секунд. Воздух с каждым вдохом становился все тяжелее, словно из него неведомым мне образом исключали кислород, оставляя посетителей задыхаться азотом, аргоном, углекислым газом и водородом. Сжав кулаки, я попытался не представлять, какую боль сейчас переносит Ира, и сконцентрироваться на чем-нибудь постороннем и расслабляющем. Но перестать волноваться просто не получалось. Там, буквально в нескольких метрах от меня, сейчас лежал дорогой мне человек и страдал от боли, стараясь сделать все правильно и быстро. Не знаю, сколько еще времени прошло до момента, как дверь передо мной наконец открылась и в коридор вышел врач. Он остановился в паре шагов от меня, довольно улыбаясь и время от времени заглядывая внутрь кабинета. — Она готова, — послышался приятный голос, вероятно, медицинской сестры. Врач кивнул и отошел в сторону, жестом приглашая меня войти. Ноги не слушались. Они, словно бы вообще не принадлежали мне, сделали несколько широких шагов в кабинет и остановились рядом с умиротворенно лежащей подругой. Ира, одетая в легкий халат для пациентов, была прикрыта простыней, но лежала все так же с расположенными на опорах для ног икрами. — Что? — подруга посмотрела на меня измученным взглядом. — Я снова стала стройной? — Ир, ты молодец, — ответил я быстрее, чем подумал. — Все хорошо? Она кивнула, из последних сил удерживаясь в сознании. Ее сухие побелевшие губы то расплывались в слабой улыбке, то едва заметно кривились. Пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в постельное, комкали простыню и сильно дрожали. — Хорошо. Только вот все и правда закончилось? Мне больше… — короткая пауза, — моему ребенку ничего не угрожает? — Нет, что ты, мы его никому не отдадим. Осекаюсь и вижу, как глаза подруги неестественно сильно открываются, вижу свое виноватое отражение в темных зрачках. Она начинает чаще дышать, потерянно оглядываясь по сторонам, и что-то шептать себе под нос — неразборчиво и тихо. Меня самого сковывает страх. Я боюсь собственноручно довести Ирину до того состояния, о котором некоторое время назад мне говорил мужчина в белом халате, и с немой мольбой о помощи окидываю взглядом медсестер. — А вот и наша девочка. В кабинет вошел незнакомый мне до этого врач с вышитой на самом халате темно-синими нитями «акушер» и в этот момент мы с Ириной оба успокаиваемся. Он появился из другой комнаты, разделенной с той, в которой мы находимся, стеной без двери, и держал на руках укутанного в пеленки с единорожками ребенка. Положив младенца на грудь подруги и придерживая его одной рукой, мужчина немного недовольно посмотрел на меня, а затем кивнул, напоминая, почему вообще меня сюда позвали и разрешили войти к молодой матери практически сразу после родов. — Красавица, — я абсолютно не понимал, с чего можно начать разговор. — Ир, ты же понимаешь, что тебе теперь есть, ради кого жить? Нельзя пустить все на самотек и быть эгоистом, ты же теперь мама. Подруга кивнула, не в силах оторвать взгляд от своей дочери. Одной рукой она придерживала девочку за попку и ножки, второй — гладила маленькую головку. — Знаешь, я, вдруг, подумал, что у твоей дочери должно быть счастливое детство, такое, какое оно было у нас с тобой. Помнишь, как мы во втором классе в школе исчеркивали мелом учителям стулья, и те потом ходили с белой зад… попой, — я неуверенно покосился на врача-акушера. — Или, вот еще, помнишь, как мы к твоей бабушке в деревню ездили и воровали в чужих садах все, что только можно: яблоки, вишню, малину, даже тыкву как-то с парника утащили? О, а еще ты маленькая клеила мамины прокладки к подмышкам и ногам и отдирала резко — думала, что они нужны для удаления волос. О, а еще ты парикмахером хотела быть и подстригла мне волосы так, что я на воробья-пенсионера был похож. — Тебя так все наши учителя называли, — отозвалась Ира. — Ага, потому что бриться я не хотел, а окончательно исправить твое произведение искусства даже у парикмахера не получилось. Мама мне тогда сказала, чтобы я с тобой больше не общался, и теперь, когда я ей о тех словах напоминаю, притворяется, что такого не было. Мы же с тобой огонь и воду прошли! Ты просила тебя с понравившимися мальчиками познакомить и я такой, будто бы случайно, вас сводил. Бухали вместе почти две недели, когда я на менеджера поступить смог. Ну, ладно, я бухал, а ты выпивала. Мы же вообще думали, что мне в ПТУ придется идти учиться, я последние пару лет в школе вообще просто прогулял. А еще, когда наши родители собирались на какой-нибудь праздник, то постоянно нас друг с другом сватали. Даже свадебное платье тебе на вырост хотели купить, когда совсем уж пьяные были. Помнишь? — Помню, — отозвалась Ира и, крепко сжав мою ладонь, счастливо улыбнулась. — Но мы с тобой больше как брат и сестра. Всегда говорили об этом родителям. Только вот они нас не слушали. Открою секрет моей мамы — она все же купила свадебное платье. Подруга в бессилии откинула голову на подушку кушетки, ощущая, как ее ребенка поднимают и уносят в детское отделение медсестра. Она выглядела спокойной и умиротворенной, словно больше никогда в жизни не собиралась о чем-либо беспокоиться. — А теперь молодой мамочке нужен покой. Из госпиталя я вышел на ватных ногах, обуреваемый кучей эмоций. Чуть поодаль от входа выжидающе стояла машина Арса. Он не один раз привозил меня на встречу с Ирой, а потому точно знал, откуда меня стоит забирать. Наклонившись, я тихонько постучал костяшками пальцев по стеклу и с наслаждением смотрел, как мой мужчина оборачивается, улыбается, тянется вбок, локтем опираясь на пассажирское сиденье рядом с водительским, и изнутри открывает дверцу машины. — Ну, папаша, как ощущения? — Арс, не начинай, меня сегодня водитель этим очень сильно достал. Он смеется, касается моего плеча в немом и ненужном извинении и заводит машину. С некоторых пор все стало так просто, словно дважды два — даже думать не надо. Если уж полюбил — будь с человеком, а если этого мало — потерпи еще некоторое время. В конце-то концов, не зря же ученые по изучению связи соулмейтов свою зарплату получают. — Знаешь, она такая маленькая. Ну, дочка Иры. Я таким никогда, наверное, не был, — слышу знакомый смех и меня вдруг осеняет. — А у тебя есть фотографии, когда ты такой же маленький? Всех же родители голенькими на пеленках фотографировали! — Есть, — смиренно отвечает Арсений. — Мода какая-то странная на такие фотографии была. Нет бы одеть ребенка. — Ну что ты, это ж потом невесело будет твои фотки друзьям показывать, — неотрывно смотрю на мимические морщинки в уголках глаз. — Хочу увидеть твои старые фотографии. — Когда-нибудь, Тош.