Аллелопатия

      Оценив ситуацию, я придирчиво осматривал «шарлотку», которую достал из духовки минут пять назад. Серега, закатывая глаза, вертелся вокруг захламленного кухонного стола и делал вид, что активно помогает. Гулька его немного запачкалась в муке, но руки так и остались подозрительно чистыми, словно он только-только пришел на кухню. — Хочу бросить театр, — бросил он внезапно, и вновь продолжил говорить о чем-то отдаленном — то ли о серфинге, то ли о бургерной на колесах. — Театр не девушка, Серый, его не бросают! — Издеваешься? — у друга между бровями залегла глубокая складка, он оскалил зубы в немом желании сожрать мои постепенно перестающие работать мозги. — Ты эту фигню прям сейчас придумал? Вечно в твоей голове какая-то ерунда творится! Я же серьезно сейчас, театр — это не мое.       Отвлекшись от проседающего пирога, я посмотрел на друга больше упрекающе, чем с пониманием. Серега лениво вертел в пальцах маленькую веточку розмарина, горшок с которым мне достался в подарок от приезжающих в гости родителей. Мама яро настаивала, чтобы я употреблял больше зелени и зачем-то остановилась именно на хвойной приправе.       Вспоминается прошлый Новый Год, проведенный в своей квартире. Я тогда был в край разбитым и сломленным, практически потерявшим последнюю надежду. В углу стояли собранные вещи, на столе специально забытая Наденькой визитка и пара банок дешевого пива в холодильнике. Пить что-то изысканное или хотя бы приличное не хотелось, а вот бархатное в бутылочках по ноль-двадцать пять хорошо так приглушало голос разума.       Вспоминается поздняя переписка с Антоном, короткая, но дающая легкую надежду. Тот поцелуй с дерзкими словами и след от уехавшего такси. Все помнится слишком ярко и четко. Вся та боль и все то отчаяние, но сейчас, приходя ко мне сегодняшнему, все эти воспоминания больше не приносят боли. — Арс, ты можешь не отвлекаться? Я тебе тут, между прочим, душу изливаю!       Вопреки своему взрывному характеру, Серега выглядел донельзя спокойным, все раздражение спустив на последнюю фразу. Он и сам много натерпелся за последнее время, строя из себя холодного мачо-мэна, но с девушками больше не флиртовал, а на мои попытки поддержать его, шутливо обижался и уходил от темы. Говорят, что мальчики не плачут. Боясь показать свою слабость, мы все чаще ждем, когда окажемся наедине с самим собой, чтобы выпустить на свободу всех своих демонов, снедающих заживо и душу, и разум. Только тогда, когда внутри не остается совершенно ничего, что дарило бы куску мышц с костями хоть какой-то смысл существования или цель, глаза мужчины наполняются соленой влагой.       Я видел, как плакал Серега. Пару недель назад, в гримерной, он отодвинул свой стул от ряда столиков актеров, заполненных личными мелочами и важными деталями к предстоящему спектаклю. Нашел самый укромный уголок — рядом с вешалкой, заполненной подготовленными костюмами и, притихнув, дал волю эмоциям.       Суматоха перед новым спектаклем тогда была сумасшедшая, так что совершенно не удивительно, что на него не обращали внимания. Я сам заметил его в этом ворохе одежды только потому, что заранее пошел проверять свой костюм. Катя хоть и выполняет свою работу хорошо, но раз на раз не приходится и лишний раз перестраховать — лучшее, что можно сделать в душной гримерке.       Он смотрел на меня запуганно и загнанно, словно ребенок, пойманный с плиткой шоколада перед самым обедам. По щекам каплями стекали маленькие слезинки. Слишком редкие, чтобы это можно было назвать полноценным рыдание, но душа его в тот день плакала куда сильнее телесной оболочки. Он умоляюще покачал головой из стороны в сторону, прося не разглашать увиденное и я, кивнув, прикрыл его тяжелой шубой от своего костюма.       В тот день нам всем пришли сообщения либо от Кати, либо от Димки. Молодая семья готовилась стать счастливыми родителями, сдав необходимые анализы и подтвердив свои предположения. «Месяц» — писали они отдельным сообщением, а потом звали на ужин.       Серега после того момента слабости улыбаться стал в разы больше. Он и сам не понимал, что именно происходит в его сердце, но чувствовать чистые злобу или разочарование не получалось, а хотелось жутко. «Ребенок, — думал мужчина, — у человека, в которого он влюбился, будет ребенок». Думал так часто, что перестал запоминать текст нового сценария, перестал читать ленту во Вконтакте, невидящим взглядом уставившись на пестрящие картинки и посты. Серега, кажется, и в жизни завис, но назвать себя полностью несчастным все-таки не мог.       В какой-то степени он был счастлив. Не понимал почему и даже не представлял, что происходит с ним в последнее время, но признавался самому себе — что таким он нравится себе намного больше. Со взболтанной психикой, побитый и отвергнутый, но с шестеренками на своих местах и наконец-то проясняющейся целью в жизни. — А если не театр, то что тогда? — Пока не решил, — резко отозвался мужчина, но тут же утихнув — Фирму какую-нибудь простенькую открыть думаю, ну или агентство. Я, в общем, пока не определился, но думаю. На все это еще решиться надо!       Сереге сейчас слишком много надо. Он всю жизнь жил по одним правилам, практически не нарушая, а после того, как начал по кусочкам собирать себя нового, старые правила уже не приживались и не вставали как родные на странички предисловия его жизни. Ему нужны были новые… Ощущения, знакомства, увлечения, возможно, новые чувства. За границей в его прошлой жизни остались мимолетные связи, пустой холодильник и отсутствие планов на будущее. Он любил жить здесь и сейчас, но теперь ему этого «сейчас» мало. Надо, чтобы что-то было после.       А после всего лишь вечер с друзьями, встреча с тем, кто одним своим существованием изменил его жизнь, и сырая изнутри «шарлотка». — Поставь ее в духовку и кончай тупить, — посоветовал Серый, несильно хлопая по моим пальцам, проверяющим упругость пирога. — Сырое тесто все равно никто из нас жрать не будет.       Закатив глаза, нагибаюсь и демонстративно жду, когда друг поможет мне, открыв духовку. Серега долго делал вид, что не понимает моего намека и только в тот момент, когда я тяжело вздохнул и уже сам потянулся к ручке стеклянной дверцы, помог. Это особо въедливая черта его характера исчезать не собиралась — Серый почти всегда делает все в последний момент, лишь изредка особо сильно загоревшись идеей и тогда ему уже «не жить и не быть», как надо сделать все прямо здесь и сейчас. — Когда там твой ушастый приезжает? — Уже должен, — смотрю на стену, глазами поискав на ней часы, но вовремя вспоминаю, что там их нет и никогда не было. — Может, пробки или автобус невовремя пришел.       Друг понятливо хмыкает, наливая в чайник воды. Он сам не очень сильно любит пить кофе или чай, но в компании, ради приличия, всегда следует стадному инстинкту. Если уж большинство взяли капучино, то и он будет пачкать свои усики в молочной пенке, а если трое из пяти заказали приятный черный чай с лимоном, он будет хлюпать горячий напиток, губами отталкивая в другой конец кружки дольку цитруса. Настойчивый звук дверного звонка раздается раньше, чем друг успел нажать на кнопку чайника. Антон редко пользовался своим комплектом ключей от моей квартиры, больше предпочитая посещать ее как гость, а не как второй хозяин. У него на большом кольце болталось три брелка: ярко-желтый смайлик, маленький металлический Бигбен и жетон с изображением черных, но на самом деле снежных гор. Их разделяют ключи. От его квартиры, его родителей, моей, чего-то еще. Они бренчат друг о друга, точно многочисленные браслеты на тонких запястьях и с некоторых пор этот звук я слышу везде.       На пороге взъерошенная Катя. Она одета, как зимой, прячет нос в теплый шарф, а сумку держит руками в перчатках. Щеки ее красные от мороза, но легкая отдышка выдает ее усталость. Беременность у Кати протекает не просто, но успокаивает то, что с явлением соулмэйтизма это никак не связано. Потоптавшись по сторону двери, она вытирает ноги о коврик, который уже давно было бы хорошо почистить, и с тяжелым вздохом облегчения заходит в квартиру и тут же опирается о ближайшую стену. — В лифте душно, — поясняет Катя, поочереди снимая со своих рук перчатки. — Меня чуть в первую же секунду не стошнило, как я в него зашла. Пришлось подниматься по лестнице. — Кать, ну ты как всегда! — восклицает Серега, помогая девушке снять куртку. — А Дима где? — Он вино в машине забыл.       Матвиенко понятливо кивает, придерживая девушку за локоть, пока та снимала свои сапоги. В глазах друга ни капли ненависти и губы его не изгибаются в ревнивом оскале. Его сломали одним лишь словом и подачкой кинули бинт с зеленкой как редкие встречи, но Серега не из слабых, он бинтом с ног до головы замотался, а потом вырвался из этого кокона новым человеком.       Дима заходит в квартиру, пока мы втроем наблюдаем за процессом закипания воды в чайнике на кухне. Руки его заняты двумя бутылочками вина — терпким красным кагором, двухлитровой коробкой яблочного сока и тремя коробками пиццы. Одна из них, могу поклясться, вегетарианская — такую любит Катя, хотя и к мясу питает особую слабость.       Матвиенко долго смотрит на мужчину, пока я пытаюсь помочь ему разобраться с покупками, а затем виновато отводит взгляд, и не понятно, отчего больше: от того, что единственный ничего не купил к общему столу или из-за того, что внутри все еще есть что-то живое, и это «что-то» отчаянно бьется в предсмертных конвульсиях от самого прекрасного чувства на земле. — Ну, а ты чего? — погладив свою жену по плечу, Димка осторожно приобнимает Серегу и тут же отходит к противоположной стороне кухонного стола.       Сережа вопрос не понимает, а потому предпочитает промолчать. Он почти уверен, что пропустил часть предшествующего этому вопросу диалога, но верно решает забить на это, пока его друзья выбирают, как лучше нарезать овальный торт с масляным кремом. Он такой никогда не любил.       В чувства его приводит только кружка с крепко заваренным чаем. Ароматный напиток настолько черный, что говорить о таком вслух может оказаться уголовно наказуемым, но друг пьет не морщась, снова включая свои извилины и вклиниваясь в беседу. Повеселевшая Катя, не опуская на стол стакан с соком и, держа его около рта, просит Диму включит для настроения песни из ее детства, и комната наполняется то «капелькою неба», то «синими розами». — В общем, — подытоживает Дима после долго рассказа о первом месяце беременности. — Катя сократила количества походом в центр по изучению соулмэйтизма в двое, но я пока хожу. Не знаю, что дальше будет. Сами понимаете, если я буду нужен своей семье, для меня это будет намного важнее.       Я киваю, в тайне понимая, что с каждым месяцем надежда на ученых и лекарство от воздействия родственных душ становится все меньше и меньше. Я пытаюсь думать позитивно, уговариваю себя не поддаваться грустным мыслям, но периодически, раз в несколько месяцев просто забиваю на все. — А вы не думали, что это лекарство только к худшему? — подает голос Матвиенко. — Вы же в курсе, что у пар соулмейтов с вероятностью в девяносто семь процентов родится больной ребенок? Да, однополых соулмейтов в последнее время все больше, но будет как-то несправедливо, если пилюлю, спасающую иммунитет родственных душ будут продавать только им, а обычным парам отказывать. — Кто тебе сказал, что традиционным парам не будут продавать таблетки? — Катя так активно машет руками, что несколько капель из полупустого стакана проливаются на стол. — Сереж, тебе надо поменьше читать желтой прессы. Никто не будет издавать такой глупый закон! Да, наше государство не идеально, но не настолько же! К тому же, ты правильно сказал, что это лекарство спасающее. По всему миру каждый год умирает не меньше трехсот тысяч человек из-за соулмэйтизма. Но с лекарством эти люди получат шанс! Получат жизнь, понимаешь?       Сережа молчит. Он думает, что сегодня ему, возможно, не стоило открывать рот. В голове сумбур, мысли спутаны, а барьер, не допускающий к озвучиванию некоторых фразы, сломлен. Слабо улыбнувшись, Матвиенко откидывается на спинку стула и, запивая вегетарианскую пиццу чаем, наблюдает за всем происходящим, словно по телевизору.       Потянувшись за коробкой сока, Катя все же поворачивается к Сереже и кивает, молчаливо прося прощение за импульсивность. Друг кивает в ответ, и со стороны это выглядит как немой заговор против нас всех. Дима, не выдержав, громко смеется. Он никак не может скрыть радости от того, что Сережа за него рад, что готов отступиться, что ни на что не надеется.       Не дождавшись кусочка торта, Матвиенко встает из-за стола и идет в туалет. Он устал держать себя в руках, и пусть он и давал обещание самому себе попытаться найти свое счастье в чем-то другом, когда провоцирующий фактор прямо перед глазами, сдержать свое обещание становится чертовски трудно. Он забывается минут на пять, все это время разглядывая свое лицо в мутном туалетном зеркале и пытаясь найти причину всему тому, что с ним сейчас происходит.       Он же изменился, стал лучше, чем в подростковом возрасте, он даже смог убедить себя, что женский пол влечет его гораздо больше мужского. Помня все ошибки прошлого и то, как за них приходилось расплачиваться, Сережа все равно наступил на одни и те же грабли второй раз. Только последствия в этот раз не такие болезненные.       У него бровь и по сей день рассечена шрамом, что он получил в одиннадцатом классе, забывшись и признавшись отличнику в своих чувствах. Но у того забитого на первый взгляд пацана брат — боксер, а у брата самые близкие друзья такие же частые медалисты с боксерскими увесистыми перчатками и отработанными ударами.       После той «профилактической беседы» Серега все свое внимание только на девушек обращал, водил их в свою постель одну за другой, и постепенно, как ему казалось, менялся. Вот только влюбился он слишком резко, одной искрой разжигая пожары, что уничтожали все построенное ранее, ничего не щадя и не жалея.       Когда друг вышел, я вскочил с дивана в общей комнате, чтобы успеть перехватить его еще в коридоре. За последние минут десять он потускнел, сгорбился, искреннюю улыбку сменив на вымученную. — Ты как? — кажется, я сжал на его запястье довольно сильно. — Я замечательно, Арс. Знаешь, мне нужно это сейчас пережить. Если честно, вообще не понимаю, из-за чего так сильно убиваюсь. Наше с Димой общение даже не на уровне близких друзей, так, знакомые! А в груди все равно что-то жмет. — В тот день, когда ты узнал, что я… Что мы с Антоном вместе, — в попытке подобрать правильные слова, заикаюсь и невольно опускаю голову.       Сереже этого всего не заслужил. Он, может, и не самый хороший человек на планете, но своего счастья ждал долго. — Почему ты делал вид, что это все тебе чуждо? Пару дней после этого я даже иногда думал, что теперь мое общение тебе противно.       Друг вжался в двери туалета, отчаянно хватая ртом воздух, только благодаря этому сохраняя абсолютное спокойствие во взгляде. Тело его, обмякнув, расслабилось то ли от безысходности, то ли от невозможности куда-то уйти и скрыться. — Я думал, что излечился. Знаешь, бывает такое — ты болен, принимаешь лекарства, необходимая физическая нагрузка, фитопроцедуры там всякие, и со временем симптомы болезни проходят. Ты думаешь, что наконец-то здоров, живешь и радуешься, а через некоторое время понимаешь, что твой недуг всего навсего переходил в пассивную фазу. Спал несколько лет. А потом скачок, обострение и все, наверное, по новой? — Серег, это не болезнь, — неотрывно смотрю в глаза друга, но упрямо опускает взгляд в пол, прекрасно осознавая сказанное. — Может, лучше ограничить общение с ним? — Нет, — глаза ошалело округляются, сменяя шепот на рычание. — Меня, видимо, только боль всему и учит. Я по настоящему начал отпускать свои чувства только когда узнал, что Катя беременна. Мне было так плохо, ты бы знал, но именно то паршивое состояние дало необходимый толчок и я сдвинулся с мертвой точки. Я справлюсь, Арс, справлюсь! Мне только надо больше времени.       Друг отдергивает свою руку аккурат в тот момент, когда весь коридор содрогается от звука дверного звонка. С его громкостью я обещаю еще поработать, иначе пару тройку высказываний от соседей получу точно.       Антон, довольно влетевший в квартиру сразу, как только дверь открылась достаточно, довольно скинул все свои сумки на пыхтящего Матвиенко. В полупрозрачных пакетах можно различить силуэты банок и овощей, от тяжести которых Серега тут же недовольно кривится, но все равно послушно тащит все на кухню. — Моя мама неумолима, — сияет он. — Я ей говорю «не нужны мне соленья», а она их все складывает и складывает! Там огурчики, помидорчики, хреновина и пара салатов. В общем, не помрем!       С силой надавливая на пятки зимних кроссовок, Антон не без труда выныривает из них и, не рассчитав, впечатывается в стену. Он такой смешной, светлый, по своему родной, что я только сейчас, вновь увидев его, понимаю, как же сильно скучал.       В первые дни после того, как он уехал к родителям, ломало сильно. Настолько, что я часами смотрел глупые псевдонаучные программы на Рен-ТВ, плотно укутавшись в одеяло и каждые пять минут отвлекаясь на белоснежный потолок. В горле постоянно стоял сухой ком, не дающий ни вдохнуть спокойно, ни выпить, ни излить все свои переживания на близких друзей.       С первым сообщением стало проще. Оно пришло дня через четыре, Антон долго извинялся, сетуя на отсутствие времени и внезапно плохой интернет. Они всей семьей уезжали к бабушке, не успел мой парень переступить порог родительского дома. У старушки окончательно сломались пара прогнивших ступенек, и они вместе с дедом не могли выйти из дома. Семья — это святое, а потому у меня и мысли не возникло тогда, чтобы показать свой характер.       Я сам ко второй неделе окунулся в работу с головой. Гастроли в другие города забирали катастрофически много времени и сил: выезд из Воронежа еще ночью, в три часа, а дальше репетиция на новой сцене, два детских спектакля один за другим с перерывом на полчаса, вновь репетиция уже взрослого спектакля и два показа, но с перерывом побольше, уже примерно в час. Как раз хватало на еду и осмысление ошибок прошлого выхода, даже если все было сыграно идеально. Домой я возвращался к часу, день передышки в своем родном театре и все по новой, но уже в совершенно другом городе. — Может, хоть обнимемся?       Антон продолжил стоять у порога, переминаясь с ноги на ногу и сияя счастливой улыбкой. Я скучал по нему, такому взъерошенному, совсем немного нелепому, но… Да пошло все к черту, на правах его соулмейта я могу такое говорить — совсем не немного идеальному.       Протянув руку, я с силой притягиваю его к себе за рукав дутой черной куртки — по мнению Антона это последний писк моды и так сильно вжимаюсь, сцепляя пальцы за его спиной       Этого кажется настолько мало, что я носом веду по его шее, очерчиваю выделяющуюся мышцу, ведущую к плечу, невесом целую за ушком. Антон весь такой податливый, что сам жмется ближе, шумно вдыхая запах моих волос и шепчет что-то на грани слышимости. Поглаживая тощую спину, зажмуриваюсь, не понимая ни одного сказанного слова и просто наслаждаюсь долгожданным моментом, растворяясь в любимых объятиях.       Со стороны кухни доносится недовольный крик Сереги, но я еще пару секунд отчаянно жмусь к груди любимого человека, пока не нахожу наконец-то в себе достаточно сил, чтобы отстраниться. — Кажется, они нас ждут, — Антон по прежнему улыбается, снимая свою куртку. — Останусь сегодня у тебя? — Сам хотел предложить.       На кухне Катя с Димой уже вовсю хозяйничают, самостоятельно открыв одну банку с консервированным салатом из томатов, риса и какими-то другими скрытыми ингредиентами, и поедая вкусно пахнущую смесь прямо из банки большими столовыми ложками. Чуть поодаль от них Сережа довольно вгрызался в очередной кусок пиццы, уже с пеперони и смотрел на нас с такой благодарностью, что за маленькую задержку в прихожей становилось стыдно. — Этот мамин коронный! — восклицает Антон, доставая из шкафчика с приборами две вилки. — Нам то хоть немного оставьте!       От коллективного поедания остатка салата я отказываюсь, пододвигая к себе кусочек никому не нужного торта. Он одиноко стоял у самого края стола, купленный больше для формальности, чем от необходимости и датами на крышке упаковки грозился испортиться через пару дней. — Счастливые вы, — шепчет друг, хрустя корочкой пиццы. — То ты на нем залипаешь, то он на тебе.       Силясь что-то сказать, но не находя слов, я отвечаю другу неблагодарным молчанием. Тот лишь усмехается, вырывая у меня из рук блюдце с кусочком торта и пытается заставить себя молчать, причмокивая ненавистным масляный кремом в виде желтой розочки. — Нам тоже не просто, Серег. — накладываю в пустое блюдечко еще один садкий кусочек, на этот раз розочка красного цвета. — Мы соулмейты. Без связи родственных душ я бы, наверное, не полюбил Антона. А сейчас, утопая в нем, я мечтаю, чтобы этот соулмейтизм наконец-то остался в истории, как явление, отрицательное воздействие которого было успешно нейтрализовано. — Арс, расслабься! Вы вместе, а это уже много.       По лицу друга видно, что изначально он хотел сказать гораздо больше, но все же решил остановиться на малом. Его усы немного запачкались желтым кремом и я, смотря на него, непроизвольно дотрагиваюсь до своей верхней губы, на ней пара крошек сочного бисквита. Серега, как бы это не было странно, незапланированный посыл понимает, и крем со своих усов все же вытирает, тут же запивая сладкий привкус крепким чаем. — Дай и мне ложечку!       Подбежав, Антон по ребячески поддевает своей ложкой остатки торта с моего блюдца и довольно пережевывает их, зажмуриваясь от неопределенных ощущений. — Ты еще даже салат не проглотил! — возмущаюсь только ради для приличия. — Это не мешает мне наслаждаться тортиком.       Антон — детская непосредственность. Он все чаще ведет себя как взрослый мужчина, пытаясь ориентироваться разные факторы и возможные последствия, но по его еще не затуманенным от повседневной рутины глазам слишком ясно видно, что ему больше нравится быть вот таким вот простым и поступая как-либо только потому, что ему так захотелось. — Арс, пахнет чем-то горелым, — принюхавшись еще раз, Катя перестает смеяться, а мы с Серегой медленно поворачиваем головы и долго смотрим друг на друга со взглядом полным паники и разочарования. — Как ты думаешь, она сгорела? — Чисто теоретически, Арс, нет, не сгорела.       Вымученно улыбнувшись, я резко вскакиваю со стула и, схватив по пути две квадратные прихватки с изображением заката на мальдивах, впускаю в комнату килограммы-километры плотного серого дыма.       Посередине микроволновки одиноко стоит шарлотка предательски черного цвета, и я залипаю на какое-то время, думая, стоит ли ее вообще доедать. — То есть мы это сейчас есть будем? — заглядывая через плечо, Антон сначала морщится, а потом радостно восклицает: — Первый кусочек мне! Все слышали? Первый мне.       Набор в добровольцы закончился долгим молчание.