Самый странный фрей фея

      Школу свою Леонид иначе как «гетто» и не называл. И вовсе не потому, что он не хотел туда ходить или как-то особо мучился в стенах этого учебного заведения, а потому что каким-то чудесным образом под одной крышей, по его мнению, были собраны все неблагополучные подростки небольшого городка с самыми неудачливыми учителями во главе. Посещать школу Леонид особым желанием не горел, но все же ходил туда, правда не добросовестно, а под настроение, особенно, скажем так, под выгоду присутствия на той или иной контрольной.       Леонид был единственным ребенком в семье, поздним, долгожданным ребенком. Родители разрешали ему все, сложнее было сказать, чего ему не разрешали. Однако Леонид не злоупотреблял родительскими чувствами, а если быть точнее, злоупотреблял не особо. Любой прогул его мать, заведующая терапевтическим отделением местной поликлиники, с легкостью прикрывала необходимой справкой. Многие прихоти, будь то дорогая вычурная одежда или водительские права, его отец, офицер в отставке, а ныне хозяин охотничьего магазина, оплачивал едва ли не по щелчку пальцев. А за успехи в учебе Леонида особенно поощряли: за окончание третьей четверти без троек ему было разрешено сделать ту самую татуировку.       Учился Леонид так себе, не очень хорошо он учился. И вовсе не потому, что природа не наградила его каким-то особым интеллектом, нет, просто гранит науки он считал никому не нужным могильным камнем. Однако он мог мастерски выкрутиться из различных ситуаций, к примеру, виртуозно списать прямо перед носом учителя, причем, не важно откуда: с рукописной шпаргалки, с экрана мобильника или выдранного из книги листа — он не был замечен ни разу.       Компания в классе у него была своя, к нему никто и никогда не лез и не задирался. Таким образом, Леонид, которому на днях исполнилось восемнадцать лет, спокойно доучивался в выпускном 11 «Б» классе школы №3.       В учебное заведение Леонид старался прийти пораньше, минут этак за двадцать до начала первого урока, и не для того, чтобы что-то там повторить, а для того, чтобы попросту занять свой стул. В классе числилось двадцать пять человек, а стульев было двадцать четыре. Конечно, в полном составе ребята собирались не часто, но когда это все же происходило, то двадцать пятому человеку приходилось идти в соседний класс и клянчить там недостающий предмет мебели. В соседней аудитории почему-то всегда были лишние стулья, а в 11 «Б» нет. И несмотря на то, что на каждой сидушке красовалось выцарапанное шариковой ручкой имя счастливого обладателя, все равно некоторые несознательные личности то и дело вносили смуту и присваивали себе чужие вещи.       Когда Леонид вошел в класс, там уже находилось несколько человек: пара местных художников уже вовсю старалась с самого утра и живописно выводила на столе похабную картинку, сопровождая каждый штрих мягкого грифеля на обшарпанной поверхности столешницы нервным хихиканьем. Рядом стоял местный карлик-инвалид, обычно сидевший на первой парте. Он очень любил неприличную тематику и всячески старался поддержать любой разговор, посвященный противоположному полу. Карлик был очень злым. У Леонида иногда складывалось впечатление, что тот вообще всех кругом ненавидел, но за щитом вульгарщины и потока матерной брани он старался казаться таким же, как и все остальные, то есть соответствовать своим поведением и духом общей атмосфере неблагополучного класса.       Первым уроком была История. Судя по тому, как пошатывалась краснощекая учительница, словно несчастный крейсер, подбитый вражеским снарядом, лавировавший между полупустых рядов, опохмелиться она уже успела с самого утра. Зная, что в таком состоянии опроса по последнему параграфу точно не будет, Леонид с чистой совестью достал учебник английского и начал делать домашнее задание вперед на несколько дней.       С задних парт послышался безудержный гогот, который усиливался с каждой минутой. Учительница не реагировала, продолжая бубнить себе под нос какую-то ахинею, явно путаясь в датах и событиях. Шум сзади нарастал, мешая сосредоточиться.       — Задолбали эти тупорылые, — шепнул Леониду его сосед по парте, очень усердный ученик. Порой он зубрил настолько усердно, что уже не понимал смысл, изложенный в книге. — Надо было всех дебилов собрать в одном, отдельном классе, чтобы они остальным учиться не мешали.       — Здесь и так гетто. А если всех делить на лучших и худших, а еще и группы создавать, то как же будем выглядеть мы на таком фоне? — Леонид хотел сказать «ты», но смягчил реплику. — Худшие среди лучших?       — Ты прав, ты прав. Главное — не то, что ты представляешь на самом деле, главное — казаться лучшим на фоне остальных, — парень торопливо поддакнул и тоже достал английский.       Следующее занятие было более оживленным, потому что подтянулось еще несколько человек. Марья Андреевна, учительница русского языка и литературы, еще до начала урока начала перекличку, пристально щурясь из-под очков, чудесным образом балансирующих на самом кончике острого носа.       Худший ученик 11 «Б» класса Павел Коваленко никак не мог совладать со своими нервами. Неудобный стул, Марья Андреевна да и русская литература вместе взятые сильно выбивали свободолюбивую душу из колеи, поэтому, чтобы немного отвлечься от стихотворения «Теркин на том свете», Павел начал активно раскручивать и без того разболтанный стул, на котором сидел. Его беспокойные обветренные руки так и ходили ходуном, нащупывая и выкручивая крупные податливые гайки. Он быстро перебирал пальцами и глупо улыбался, глядя прямо перед собой, а так как сидел этот любитель прикладного искусства на последней парте, то его манипуляции никто не заметил.       — Василий Теркин сумел выжить под любым огнем… — Марья Андреевна очень любила военные произведения и искренне хотела, чтобы ее подопечные хоть сколько-нибудь прониклись атмосферой патриотизма.       Павел духом патриотизма не проникся, а вот духом войны — вполне. Прямо на «галерке» он уже красочно представлял себя в окопе с боевой гранатой, зажатой в твердой, полной решимости руке. Это неважно, что в ладони были зажаты болты, вынутые из стула, главное — враг был настоящим и сидел напротив, как раз возле доски, и монотонно разглагольствовал про «некие члены» и «полноценного мертвяка».       Один размашистый бросок — и болт, пролетев через весь класс, пулей просвистел возле уха учительницы, затем с шумом ударился о доску, оставляя на ее поверхности глубокую царапину. Ни Марья Андреевна, ни класс толком и понять-то ничего не успели, когда второй болт, чудесным образом снова не зацепивший опешившую женщину, снова ударил по доске, вертко срикошетил о стол, за которым сидел Леонид, и четко угодил прямо в лоб его соседу. Парень охнул и, обхватив голову обеими руками, болезненно поморщился. Первой мыслью Леонида было: «Хорошо, что не в меня».       Смех зародился на задних рядах и очень скоро охватил почти всех присутствующих.       — Ура! — ошалело закричал Павел, словно футбольный болельщик при удачном броске своей команды, и вскинул кверху руки.       — Оценка «Два»! — голос Марьи Андреевны прозвучал на таких интонациях, что даже восторженные вопли, звучавшие из разных концов аудитории, не могли ни приглушить его, ни снизить важность сказанных слов.       Павел искренне удивился. Он еще и ответить-то толком не успел, а уже заслужил такую низкую оценку. Не опускаясь на свое место, он импульсивно почесал затылок, взлохматив и без того неопрятную кучерявую шевелюру:       — За что? За героя?       Марья Андреевна уже не отвечала, а дергано выводила пятого «лебедя», полученного нерадивым учеником в течение последней четверти.       — Коваленко! Сядь! — одним движением указательного пальца она быстро водрузила очки на вспотевшую переносицу.       Павел грузно плюхнулся на сиденье, уже просто лежавшее на железной арматуре, безнадежно потерявшей свои крепления. Деревянная крышка хлопнула по заднице, но упасть не успела, быстро придавленная навалившейся массой.       — Да пошли вы все со своими героями! — его веснушчатое лицо перекосила презрительная гримаса. Внимание всего класса придавало неиссякаемые силы, работа на публику провоцировала стараться что было мочи, чтобы удержать взгляды только на себе. — Плевал я на Теркина, на Мересьева и на, как его там, Олега Кошевого!       В классе повисла тревожная тишина. Глупые улыбки все еще висели на некоторых лицах, но они были проходящими, остаточными улыбками, все еще предназначавшиеся ударам импровизированных снарядов, а не косым словам недалекого человека, эти улыбки просто забыли снять.       С каждой секундой атмосфера становилась все более гнетущей. Одноклассники тревожно поглядывали то на Марью Андреевну, то на Павла, который тоже молчал, закусив губу с таким видом, будто у него разом заболели все зубы, — никто не смеялся, и это ему определенно не нравилось.       Плечи Марьи Андреевны начали мелко дрожать. Она порывисто вздохнула, одним рывком сняла очки и, сжав их в кулаке и слегка сгорбившись, опрометью выбежала из класса. Входная дверь с грохотом захлопнулась, заставив Павла даже вздрогнуть от неожиданности. Староста класса тут же бросилась вслед за учительницей, то ли для того, чтобы утешить расстроенную женщину, то ли для того, чтобы упросить ее не жаловаться директору.       И пока все остальные соображали что к чему, пока сосед Леонида продолжал шлифовать ладонью ушибленный лоб, сам Леонид, не сводя с Павла горящего взгляда, поднялся со своего места. Его стул, с шумом отодвинутый, предупреждающе шаркнул по старому линолеуму.       Краем глаза Павел уловил это движение, но не отреагировал, не потому что изо всех сил пытался сохранить спокойное выражение лица, а потому что просто-напросто не сумел почувствовать никакой угрозы, исходящей от обычно спокойного одноклассника.       В несколько шагов Леонид преодолел расстояние, отделяющее его от логова неприятеля, и изо всей силы впечатал стиснутый до хруста кулак в бесстыжий глаз беспечного хулигана. Павел успел удивиться только в тот момент, когда его лопатки коснулись твердого пола, а стул, отброшенный одним ударом ноги в красивом берце, прогрохотал в опасной близости от его левого виска.       И вот тут класс ожил настолько, насколько может ожить скрученная пружина из разбитого старинного будильника: один удар — и пластиковый корпус, который сдерживал мысли стереотипного мышления всех этих молодых людей, с шумом раскололся, полностью переворачивая уже устоявшееся мнение о Леониде. Нет, все знали, что он — достаточно специфическая личность, но никто и подумать не мог, что расчетливый Леонид, странный гот и странный человек по жизни, сможет вот так запросто сорваться на мордобой с особой жестокостью. У него словно крышу снесло от необузданного гнева, как будто ему нанесли личное оскорбление, обиду, проглотить которую было выше человеческих возможностей. В тот момент Леонид ненавидел. Высокая шнуровка берцев хорошо фиксировала щиколотки, иначе он непременно свернул бы ноги.       Павел взвыл не столько от боли, сколько от прилюдного оскорбления. Он не привык лежать на полу под градом ударов на глазах у всего честного народа. Он бил других, это происходило часто и уже давно вошло в норму его поведения. Он, как и многие другие в этой школе, рьяно признавал принципы АУЕ и даже собирал деньги с более младших учеников, с силой выбивая рубли. Своих одноклассников, которые могли дать отпор, он не трогал. Третировал лишь тех, кто не мог за себя постоять, и если кто-то из несчастных не имел возможности заплатить в срок, то для них была уготована отдельная парта, словно для самой низшей касты, словно для «опущенных» на зоне. Никто не должен был прикасаться ни к ним, ни к их предметам. Даже в школьной столовой для таких «отбросов» было особое место. Учителя все это знали, но движение АУЕ в городе набирало такие обороты, что вмешиваться в уклад современной молодежи взрослые люди опасались, предоставляя агрессивным подросткам возможность творить свою политику не только на улице, но и в стенах учебного заведения.       — Сволочь! — успел выкрикнуть Леонид, когда несколько пар рук схватили его за плечи и начали оттаскивать в сторону, тем самым прекращая череду остервенелых ударов. Его тонкие ноздри дрожали от гнева, пальцы все еще сжимались в кулаки, в любой момент готовые к бою, черные глаза, сверкающие ненавистью, продолжали буравить неприятеля.       Без посторонней помощи Павел, придерживаясь за стену, медленно поднялся с пола и, распрямившись в полный рост, сделал угрожающий шаг в сторону Леонида:       — Придурок, ты на кого руку поднял? — Павел сплюнул на пол и набычился. — В этой школе я — смотрящий и могу дизелить здесь, как на днюхе.       Его крепкая шея покраснела, а на веснушчатой коже начали проступать красные пятна — он готовился ответить обидчику. Никто из одноклассников и пальцем не шевельнул: его молча ненавидели и боялись, поэтому и не пытались удержать.       Одним рывком Леонид высвободился от рук, чья хватка уже заметно ослабла, и сделал провокационный шаг навстречу, демонстрируя готовность к предстоящей драке. И когда Павел уже подобрался для начального рывка, дверь в классе гулко распахнулась, пропуская Марью Андреевну в сопровождении продолжавшей ее успокаивать старосты.       Как по команде, все бросились врассыпную. Леонид тоже ретировался на свое место: устраивать поединок на покрасневших от слез глазах учительницы он не считал правильным поступком.       — Ну, ты здорово отделал этого урода, — прошептал Леониду его подбитый товарищ, — вступился за училку.       — Я не за училку вступился, — все еще дрожавшим от гнева голосом ответил Леонид, с хрустом ломая в руке новенький карандаш.       — Я тебя достану! — многозначительно пообещал Павел, поднимая покалеченный стул и громко хлопая сиденьем по его металлической части, чтобы все же усесться, наконец, на свое место.       Леонид не обернулся. Ему было глубоко плевать на эти угрозы, брошенные в спину. Он знал, что поступил правильно, и снова поступил бы также, повторись такая же ситуация.       Марья Андреевна собралась с духом и стала продолжать урок, но класс уже был настолько взбудоражен произошедшим, что как следует сосредоточиться на поэзии уже не мог.       За две минуты до ожидаемого звонка народ приободрился: как раз подходило время большой перемены, а значит, и обеда в школьной столовой. Каждый стремился выскочить из класса первым. И дело было не в том, что ребята успели проголодаться, а в том, что некоторые несознательные товарищи попросту забирали себе несколько порций, и тот, кто приходил в числе последних, по сути, оказывался без обеда. В общем, кто успел, тот и съел. Так гласил закон 11 «Б». Но никто не жаловался, поэтому соответственно меры никакие и не предпринимались.       Карлик, сидевший на первой парте, всегда начинал эстафету первым. По мере своих сил он торопливо семенил своими коротенькими кривыми ногами, при этом расставляя в сторону руки, чтобы никого не пропустить вперед. Он всегда так делал на лестнице, оставляя за собой плотный поток нервных школьников. Особо прыткие опирались обеими руками о перила и лихо перепрыгивали через его голову, с гоготом устремляясь в вожделенную столовую. На такое поведение инвалид реагировал ожесточенно: он отчаянно матерился, еще быстрее переставляя ноги, и посылал вслед скрывшимся с глаз ученикам всяческие проклятия.       Леонид даже предлагал приносить еду ему прямо в класс, но тот гордо отказывался. Его никто не дразнил. Никто не приставал к этому озлобленному на всех человеку. Он сам приставал, плевался, давал обидные прозвища, называя упитанных «жирными», высоких «дылдами», а умных «больными». Но на все эти оскорбления никто не обращал внимания, делая неограниченную скидку на его особенность.       Леонид не пошел в столовую — выброс адреналина напрочь отбил чувство голода. Поэтому он направился в туалет, чтобы, сидя на широком подоконнике, спокойно послушать готический рок, размеренными, ненавязчивыми ритмами доносящийся из наушников. На урок он тоже не пошел, впадая в глубокий транс, создаваемый тяжелой, пронзительной музыкой.

***

      Размашистой походкой, слегка ссутулившись, с самым непринужденным видом заложив большие пальцы за растянутые шлевки джинсов, Илья шел по своим делам в ту самую школу №3. Местный «смотрящий» этого учебного заведения явно начал борзеть, с каждым разом собирая денег на «грев» все меньше и меньше. Чтобы не откладывать это дело на потом, Илья решил выяснить отношения с ним прямо сейчас, в доступной форме объяснив, где и в какое время будет его ждать.       Охранник на входе приподнялся со своего стула, когда Илья появился на пороге. Крепкий парень с таким видом цыкнул зубом в сторону бдительного мужчины, что тот, быстро захлопнув приоткрывшийся было рот, опустился обратно на стул, осознавая, что так, пожалуй, будет правильней всего.       Илья не мог понять, каким образом стабильный денежный поток за несколько месяцев стал заметно иссякать. «Смотрящий» был лучшим другом Вадима, давно вел дела и был на хорошем счету, но вдруг что-то изменилось, и с этим чем-то Илья хотел разобраться прямо сейчас.       Урок уже начался, школьные коридоры были пусты, и дальше он пошел никем не замеченный. Осторожно приоткрыв дверь в туалет, Илья тут же увидел силуэт человека, расположившегося на белом подоконнике у распахнутой рамы. Он сидел, обхватив руками колени, положив на них голову, прикрыв глаза и едва заметно покачиваясь, очевидно, в такт музыке.       Сквозняк, созданный открытой дверью, плавно подхватил черные волосы, заставив их развеваться под потоками теплого весеннего ветра. Солнце настойчиво било в окно, и в этот момент Илья сделал вывод, что эти волосы имеют красивый чернильный оттенок.       Леонид повернул голову в его сторону и слегка вздрогнул: он не ожидал встретить вчерашнего знакомого в подобном месте.       Илья тоже немного удивился. По его расчетам здесь и сейчас должен был находиться совсем другой человек.       Черные жгучие глаза Леонида словно обожгли кожу Ильи, заставив непроизвольно зардеться. Илья буквально почувствовал, как его бросило в краску. Он прикоснулся ладонью к щеке, оставляя на тщательно выбритой коже светлый отпечаток от пальцев. «Сглазил», — решил он про себя, с досадой поглядывая на чернявого парня, но вслух произнес:       — Вали отсюда.       Леонид неторопливо извлек из ушей гарнитуру и, размашисто перекинув ее через плечо, развернулся в сторону Ильи, уселся по-турецки и твердо произнес:       — Нет.       Илья оперся лопатками о холодную стену, покрытую масляной краской, и скрестил руки на груди, вальяжно выставив одну ногу в сторону:       — А из окна выпасть не боишься?       Леонид на подсознательном уровне понимал, что от Ильи не исходило никакой угрозы, поэтому он весело улыбнулся и вскинул голову, позволяя нахальной пряди упасть на лицо и прилипнуть к губам:       — Не боюсь. Второй этаж — это совсем не страшно.       Они помолчали. Леонид отвел чернильную прядь и быстро откинул ее назад, на всякий случай не сводя с Ильи внимательного взгляда.       В туалете сильно пахло хлоркой. Пахло настолько сильно, что Илья даже закашлялся, прищурившись так, словно ему в глаза известью сыпанули. Когда он наконец-то отдышался и поднял взгляд в сторону окна, то снова встретился с горящими черными глазами.       — Ты куришь? — почему-то спросил Илья, не зная, чем себя занять на время ожидания нужного ему человека.       — Нет, я музыку слушаю, — живо отозвался Леонид, поболтав наушниками в воздухе.       — А где этот твой варган? — Илья наморщил лоб, с трудом вспоминая название чудного инструмента.       — Дома. Здесь я слушаю музыку, чтобы абстрагироваться от мира, а на своей территории я музыку создаю, чтобы сделать мир поуютней, — Леонид говорил быстро, с запалом, на одном дыхании. От него исходила бешеная энергетика, очень сильная, просто будоражащая кровь.       Сердце Ильи учащенно забилось. Ему стало некомфортно. Он понял, что если сейчас Леонид спрыгнет с подоконника и приблизится к нему хотя бы на шаг, то оно просто захлебнется в непривычном ритме и собьется на неправильный лад. Но Леонид остался на месте, с задумчивостью зажав губами один из наушников, и больше ничего не сказал, будто подбирая другую тему для разговора.       Пальцы Ильи нервно потянулись к карману — резко захотелось затянуться. Больно зацепившись торчащей заусеницей за край плотной ткани, он приглушенно шикнул и, вытащив сигаретную пачку, торопливо стукнул ею по ладони, выбивая белую порцию столь необходимого сейчас никотина.       Входная дверь скрипнула — и показалась голова Павла. Он не заметил Илью, как раз подпиравшего соседнюю стену, его настороженный взгляд в мгновение ока стал колючим, увидев Леонида, как ни в чем не бывало продолжавшего сидеть на подоконнике.       — Ну, быдло, тебе конец, — проговорил он сквозь зубы, аккуратно прикрывая за собой деревянную дверь.       Леонид и ухом не повел, когда Илья схватил оробевшего от неожиданности Павла за шиворот и с силой швырнул его на середину комнаты.       — Тут шняга загуляла, что ты бабло куда-то спускаешь, — Илья пинком под зад заставил местного «смотрящего» охнуть и на четвереньках податься в сторону ближайшего писсуара.       — Я…ничего, — забормотал Павел, вжимая голову в плечи и обеими руками хватаясь за керамический край, — я ничего не брал.       Илью уже изрядно раздражал этот тип, недаром тот был ставленником Вадима, от которого Илья все время ожидал нож в спину. Павел откровенно врал. Еще в лагере Илья научился безошибочно распознавать, когда человек врет, а когда говорит правду, он чувствовал ложь на каком-то животном уровне, он не мог объяснить это чувство, просто знал и все. И сейчас Илья был абсолютно уверен, что этот скользкий субъект что-то точно скрывает.       — Да ты у нас с понтом под зонтом, — Илья крепко ухватил Павла за волосы на затылке и со всего размаху впечатал его лбом о стену, выбивая жалобный крик, молящий о пощаде. — Ну-ка, что тут у нас, — он наскоро опустился на одно колено, навалившись на жертву всем телом и не позволяя ей суетиться, и тут же извлек из Пашиного кармана пакетик с каким-то зеленым месивом, наспех завязанный кое-как непонятным кривым узлом, — непуть галимая! Это что такое? — голос Ильи превратился в рычание. Он сунул пакетик Павлу прямо под нос, чуть ли не затыкая им вздымающиеся ноздри.       Павел молчал, молчал и трясся от страха. Он не ожидал, что Илья так быстро смекнет что к чему, ведь Вадим настойчиво уверял, что тот — человек недалекий. И сейчас Павел стоял на коленях, пытаясь увернуться от предательского пакетика, который Илья то и дело пытался заткнуть ему в то рот, то в нос, и позорно всхлипывал, не разжимая губ, мысленно проклиная при этом проницательного парня.       — Я подниму базар на следующей сходке, — Илья оттолкнул ставшего ему крайне неприятным «смотрящего» в сторону. — Такие, как ты, нам не нужны, — с этими словами он надорвал пакет обеими руками и с отвращением высыпал зеленую отраву прямо в писсуар, покрывая керамическую стенку изумрудным крошевом, — а ну, скройся в тумане!       Не дожидаясь очередного пинка, Павел кинул прощальный взгляд, полный ненависти и яда, и неуклюже бросился в сторону выхода. Если бы силой воображения можно было убивать, то Илья не стоял бы сейчас посреди туалета и брезгливо не вытирал бы о себя припорошенные наркотиком ладони.       — Молодец! — одобрительно отозвался Леонид.       Илья резко обернулся. Он уже позабыл о том, что тихий свидетель все время был рядом и молча наблюдал за оживленными событиями.       — Молодец! — повторил Леонид, как-то по-детски хлопая большими глазами.       Илья пристально посмотрел на него, пытаясь уловить в этих словах скрытую иронию. В два шага оказавшись возле окна, он уперся раскрытой ладонью в стену около уха Леонида, краешком рукава ветровки задевая чернильные волосы и, сощурив глаза, с самым циничным видом приблизил свое лицо к блестящим черным глазам.       И в ответ он был вознагражден таким взглядом, которого еще не видел никогда в своей жизни. Это был взгляд, полный одобрения, восторженный и открытый, и он был действительно искренним и настоящим, без тени сарказма или упрека.       — Тебе совсем не жалко его было? — Илья выдержал короткую паузу — собственное отражение в расширившихся от восторга зрачках мешало ему проникнуть в суть чужого подсознания. — А мне почему-то показалось, что ты за справедливость и гуманизм?       — Я — за справедливый гуманизм, а он не всегда гуманный, — тихо произнес Леонид и слегка отвернулся, словно смущаясь своего порыва восхищения.       В этот момент Илья заметил на чуть обнажившейся от длинных волос шее мелькнувшую часть цветной татуировки, так сильно заинтересовавшей его вчера. Он снова не смог разобрать ее силуэт и, не отдавая отчета в собственных действиях, поднес руку к черным волосам, кончиками пальцев едва коснувшись нежной кожи.       Леонид встрепенулся, но не отпрянул, напряженно замерев, словно полностью вверяя себя в руки местного авторитета.       Через пальцы словно пронесся разряд тока, болью и жжением отдаваясь в самом сердце. Илья испугался своих неожиданных действий и резко отдернул руку, поспешно пряча ее в карман и сжимая сигаретную пачку.       — Самый странный фрей фея, — глухим, не своим голосом произнес он, с трудом сглатывая ком, неприятно вставший в горле.       Леонид ничего не ответил, лишь украдкой стрельнул цыганскими глазами из-под густых угольных бровей.       Илья нервно дернул головой, чтобы стряхнуть с себя это удивительное, словно гипнотическое, наваждение, и интуитивно попятился назад, пересекая комнату и торопливо нашаривая дверь за своей спиной. Нужно было бежать, бежать подальше от будоражащего кровь колдовского взгляда. Пальцы проворно нащупали спасительную дверную ручку — и через доли секунды Илья был уже в коридоре, чуть ли не переходя на бег по пути к лестнице.       Леонид болезненно зажмурился, приложив прохладную ладонь себе ко лбу, ему показалось, что начался озноб. Тяжело вздохнув, он спрыгнул с подоконника и только теперь увидел изломанную сигарету, брошенную Ильей при виде появившегося Павла. Поразмыслив, Леонид осознал, что идти на занятия не хочется абсолютно, и, задумчиво перебирая между пальцев измятый никотиновый сверток, неторопливо направился домой.