Народ против Джейсона Тодда

Красный Колпак стал сенсацией. Дик не мог избавиться от ощущения, что они все стали невольными участниками абсурдистской комедии, и, наверное, даже бы посмеялся, не иди речь о Джейсоне. Колпака обсуждали везде: в очередях супермаркетов, присыпав свою позицию возмущенной руганью или восхищенными междометиями, в вагонах метро, перекрикивая шум колес, обменивались мнениями в кафе, глядя друга на друга поверх газет, а однажды Дик, приехав в даунтаун с Расселом по работе, увидел на тротуаре Филиппу, окруженную небольшой толпой. Она рассказывала о своей встрече с Колпаком, размахивая руками, а ее громкий голос несся по улице, точно она была охваченным экстазом уличным проповедником. Конечно, разговор о Колпаке был бы неполноценным, если бы дискутирующие — на площадях, по телевизору и радио — не затрагивали бы Бэтмена. Одни говорили, что деятельность Колпака идет во благо Готэму и является логическим и здоровым продолжением борьбы всех остальных народных мстителей. — Нельзя отрицать то, что, пусть фактически Колпак преступник, он занимается тем, чем уже давно стоило бы заняться Бэтмену, — говорила молодая ведущая полуденного клуба дискуссий. Рассел, глядя на светофор, нетерпеливо стучал пальцем по рулю и дымил сигаретой. Дик хотел переключить волну, но Рассел жестом остановил его. — Я хочу послушать. — Именно благодаря таким людям, как Колпак, я могу безбоязненно покидать центр города после восьми часов вечера, — продолжила женщина. — Действительно, — саркастически ответил ее собеседник. — Давайте начнем публично оправдывать терроризм. — Быть может, вы просто отказываетесь понять меня, потому что вы мужчина, и перед вами просто не стоит такой проблемы, — сухо сказала женщина. Рассел захохотал. — О как она его! Другие люди настаивали на пожизненном и опирались на то, что вместе с Колпаком стоит, наконец, запереть и Бэтмена, ведь правосудие не может носить маску и вершиться одной парой рук. — Сегодня они провозглашают Колпака народным героем, а завтра каждый идиот возьмет пушку и пойдет палить по тем, кто ему не угодил, — жаловался Расселу долговязый офицер Дикинсон. — А ты чего так напрягся? — отвечал Рассел. — Боишься, что и тебе прилетит? — Давно пора было кому-то это сделать, — сказала Рене. — А Джокер, который, прикрываясь невменяемостью, каждый раз получает Аркхэм. И что, хоть раз Аркхэм его удержал? Если государство не способно посадить его на электрический стул, кому-то приходится выполнять функцию государства. Рене почти слово в слово повторяла слова Джейсона, так что Дик аккуратно спросил, не видела ли она запись их разговора. Она не видела. Дело было в том, что на стороне Колпака оказалась большая часть Готэма — даже те люди, которые, казалось бы, должны были бояться Колпака, поддерживали его в пику Марони, Фальконе и всем тем, за чьим баснословным богатством безусловно стояла череда преступлений. Для готэмцев несправедливость носила вовсе не лицо грабителя, вломившегося в крохотный Дели на окраине, чтобы вытащить из кассы пару десятков долларов и стянуть размякшее авокадо с полки. Несправедливость в Готэме вообще не имела лица — она была синонимом бедности и отсутствия перспектив, изначальным случайным неравновесием, из-за которого некоторые имели все, а другие ничего не имели. Популярность Колпака пугала Дика и радовала одновременно. Дик не мог надеяться на то, что суд отнесется к Джейсону со снисхождением, но подозревал, что неожиданное обожание народом сыграет ему на руку. Однако, агрессия и недовольство, которые Колпак открыл в людях, став неофициальным защитником их ущемленных интересов, грозили выплеснуться во что-нибудь серьезное. Напряжение так и стояло в холодном воздухе, точно людям недоставало какой-то жалкой капли, чтобы пойти жечь машины, разрушать сетевые магазины и разорять склады крупных компаний. Но и радость Дика была недолгой. Красный Колпак неожиданно отказался от суда присяжных, и окружной прокурор Дженис Портер удовлетворила его просьбу. Разумеется, все деньги и скромное имущество Колпака, состоявшее по большей части из оружия, были изъяты, и Готэм назначил ему адвоката, тощего и непрезентабельного человека с невыразительной фамилией Симпсон, который давал цепкой и матерой Портер такую фору, что процесс можно было заранее считать решенным. От новостей про Колпака было не скрыться. Дик слушал про него в столовой полицейского участка, чтобы потом краем уха зацепить знакомое словосочетание на пути домой, и даже дома, когда Дик, пытаясь бороться с неприятной тишиной, фоном включал телевизор, ему приходилось вечность листать каналы, чтобы, наконец, найти передачу про лемуров и хоть на минуту забыть о Джейсоне. Дик не хотел забывать о нем, но прекрасно знал, что ничем не может помочь. После их первой беседы в комнате для допросов, Дик не раз пытался снова увидеть Джейсона. Даже не поговорить, а просто увидеть — из какого-то иррационального и странного ощущения, что все они стали жертвой некой глупой шутки или розыгрыша, и, если смотреть со всем вниманием, все само встанет на места. Лоуб, испытывавший к Дику какое-то извращенное подобие отеческой любви, бывшей прямым следствием пиетета перед статусом приемного отца Дика, рассказал ему, что в беседах со следствием Колпак проявляет все черты душевнобольного, и Портер запросила судебно-психиатрическую экспертизу. И даже не желавший верить в такой поворот событий Дик не мог сказать, что решение Портер не было здравым. Но наибольшим разочарованием стал Брюс. Визиты Дика в поместье Уэйнов участились, но с Брюсом они почти не говорили. Брюс ездил на деловые совещания, закрывался у себя в кабинете и обедал с ними, но упрямо игнорировал слона в комнате, и Дик мог бы думать, что Брюс уже решил проблему про себя и по старой привычке не хочет об этом рассказывать. Но прошла неделя, а потом другая, а Брюс так и продолжал молчать, пока Джейсон сидел в изоляторе, и в голову Дику неумолимо стало закрадываться подозрение, вязкое и липкое: Брюс считает, что Джейсон заслуживает наказания. * * * — Представьтесь, — сухо сказала Дженис Портер. — Офицер Ричард Грейсон. — Клянетесь ли вы говорить правду и только правду? — Да, я клянусь говорить правду и только ее, — ответил Дик, положил руку на Библию и приготовился много врать. Он обвел взглядом всех присутствующих, намеренно игнорируя Джейсона. Тот, сидя рядом с Симпсоном за столом по левую руку от судьи, несмотря на кандалы, умудрялся выглядеть практически беспечно. — Сейчас он будет вешать вам лапшу на уши, — сказал Джейсон. Симпсон болезненно поморщился. — Он же коп. Приличный человек никогда не пойдет в копы. Судья Филлис, абсолютно лысый и тучный немолодой мужчина, застучал молотком. — Тишина! Или вы, мистер Доу, будете удалены из зала, а процесс продолжится без вас. Джейсон примирительно поднял руки в наручниках. — Я молчу! Дика вызвали на первое же судебное заседание, чтобы он описал арест и подтвердил добровольную сдачу мистера Доу, и Дик накануне посвятил целый вечер репетиции, тренируясь перед зеркалом в даче убедительных показаний. Несмотря на утро вторника, людей в зале было столько, что время от времени кто-нибудь со вздохом начинал оседать на пол в полуобмороке, а чуть менее удачливые и неторопливые толпились на ступенях и мостовой у суда, жадно ловя каждое слово. Собравшиеся требовали хлеба и зрелищ, и если хлеб Джейсон обещать им не мог, то зрелище обеспечивал с небывалым рвением. Он комментировал каждую реплику Филлиса и Портер, реагировал на любое заявление небольшой пантомимой, насколько позволяли наручники, и, видимо, прицельно доводил своего адвоката до нервного припадка. Люди смеялись над его комментариями и не пытались скрыть своей искренней симпатии. На первом ряду сидел Брюс. Он явился внезапно и без предупреждения, и от былой его растерянности не осталось и следа. Брюс был гладко выбрит и прекрасно одет, и их с Джейсоном разделяли какие-нибудь десять футов, но если Джейсон и заметил Брюса, то предпочел игнорировать его. — Откуда вы знаете мистера Доу? Расскажите, как прошел арест, — попросила Портер. Дик сглотнул. Заученные слова куда-то пропали. Вместо того, чтобы описать их встречу на Фултон, Дик случайно подумал о том, как познакомился с Джейсоном почти десять лет назад, но воспоминание ускользало от него, тусклое и затертое. — Офицер Грейсон? Я жду вашего ответа. Дик открыл рот, но тут створка тяжелых дверей протяжно заскрипела, и в зал протиснулся какой-то человек. Он остановился у двери и кашлянул. Портер замолчала и нахмурилась, зал заерзал на своих местах, шурша плащами, переговариваясь и вертясь в попытках разглядеть нового персонажа этого спектакля. — Это Марони, — оглушительно зашептал кто-то в середине. — Это Пино Марони. — Какой ещё Пино? — Сын Сала Марони, — вполголоса пояснил некто с галерки. Дик невольно посмотрел на Брюса. Тот весь подобрался, пытаясь разгадать выражение лица Пино, а точнее причину, по которой на его губах играла самодовольная улыбка человека, глядящего в чужие карты вот уже третий кон подряд. Осталось понять, что за козырь был в рукаве у самого Пино. — Господин Марони! — обрадовался Джейсон. — Как славно, что вы нас навестили, я и сам давно хотел заглянуть к вам на огонёк. И, сжав губы, натянуто и мрачно улыбнулся. — Еще одно слово, мистер Доу, и это зачтется вам как неуважение к суду, — оборвала его Портер. — Сэр, прошу вас сесть и не мешать. Марони сиял, как новенький пятак, и от этого Дику стало неуютно. — Ваша светлость, — на весь зал сказал Пино. Он так и остался стоять у дверей, потому что не мог протиснуться дальше, и поэтому ему приходилось почти кричать. — У меня есть информация по делу, которая может вас заинтересовать. — Какая же? — ухмыльнулся Джейсон. — У меня тоже кое-что есть, Пино. Знаешь, что? Твой адрес. Двадцать первая улица... — Тишина! — воскликнул судья Филлис и ударил по столу. — Вы хотите быть удалены из зала суда, мистер Доу? Будьте добры, закройте свой рот и дайте мне послушать господина Марони. Услышав про адрес, Марони еле заметно побледнел. Его взгляд на секунду расфокусировался и заметался, но он тут же собрал себя в кулак. — По поводу адресов, Колпак, — радостно сказал Пино. — Знаешь, где я только что был? — Где же, мистер Марони? — спросила Портер. — Сегодня утром мне пришло письмо. Я открыл его за завтраком и не поверил своим глазам, — было очевидно, что Пино готовил эту театральную речь все то время, что стоял в автомобильной пробке по дороге сюда. — Письмо было из Аркхэма, скорбного дома на скорбной земле, и в нем говорилось, что один из пациентов хочет меня видеть. Конечно, сначала я пришёл в ужас, как и любой другой на моем месте, но я не сумел побороть свое любопытство. К тому же я, как человек, вложивший свои собственные деньги в новое крыло клиники, как никто другой уверен в её прочности и безопасности для посетителей, — не преминул добавить Марони. Дик слушал его краем уха, следя за Джейсоном. Спокойное превосходство сползло с его лица, оголяя нерв. Он весь обратился в ожидание, и, очевидно, прекрасно знал, что за карта есть у Пино. — Знаете, с кем я виделся в Аркхэме? — спросил Марони. — С Джокером. Брюс даже не моргнул. Дик превзошел самого себя и ужаснулся ровно в той мере, в которой должен был ужаснуться рядовой готэмский житель, которого после стольких лет террора передергивало от одного лишь имени. И только Джейсон и не пытался скрыть того, что происходило у него внутри. — И знаете, что он мне рассказал? Джейсон дернулся. — Он сказал, что ваш Красный Колпак на самом деле Робин. Да-да, тот Робин, который вечно таскается за Бэтменом. Мальчишка в зеленых сапожках! Вернее, он когда-то был Робином, пока не встретился с Джокером. Я просто подумал, что эта информация поможет вам, господин судья, — сказал Пино. — И кто же этот Робин? — спросила Портер. Как-как? Джейсон Тодд? Это не тот, которого подобрал и пригрел Брюс Уэйн лет эдак девять-десять назад? Да-да, скажет дама с маленьким намазанным красным ртом у самых дверей, такой точно был. Вроде как он уехал в колледж куда-то в Европу. Дик, не подав виду, посмотрит в ближайшее окно. До него метров десять, благо, охрана теснит толпу назад, и место вокруг судейского стола пустует. Как же Джейсон Тодд мог столько лет рассекать ночами по крышам в цветном костюме, будучи под присмотром мистера Уэйна? Не мог же он не заметить, крикнет кто-то, и в зале начнется тревожное движение. Осознание медленно накроет всех и каждого, словно густой летний дождь. Разве что... Погодите... Я один об этом подумал? Дик успеет сто раз проклясть свою неудобную парадную форму, последний раз встретиться взглядом с Брюсом за секунду до того, как все глаза окажутся на нем самом. Что? Брюс Уэйн? Да я бы и не подумал никогда, посмотрите на него. Да нет же, все сходится. Я вообще-то всегда подозревал. Но он же бабник и пьяница! Брюс Уэйн?! Какое лицемерие, лучше б больниц построил на деньги, вложенные в дурацкие игрушки. Судорожные размышления: прикинуться дураком и жертвой обстоятельств ради них всех или не скрывать очевидного? Взять нужный тон идиотической растерянности и влиться в толпу или открыто взглянуть в порозовевшие от неудовлетворенного любопытства и жажды ответов лица? Что? А этот Ричард Грейсон, уэйновский первый сынок? Знал ли он? Помогал ли он? Оперируйте фактами, друзья, я читаю светскую хронику каждый день последние десять лет. Как только Ричард Грейсон покинул отеческое гнездо, сразу же появился Джейсон Тодд, но Робин был задолго до этого, так? Значит ли это то... — Кто же он? Повисло молчание. Дик набрал в грудь воздуха, как перед прыжком с высоты. Торжество в глазах Пино Марони вдруг угасло и сменилось сконфуженностью. — Он не сказал. То есть сказал, что ему было все равно, так что он даже не поинтересовался. Зал разочарованно притих, но напряжение не упало. Копившаяся в груди паника чуть не выплеснулась из Дика облегченным выдохом. — Но! — бодро воскликнул Марони, пытаясь вернуться к победному настрою. — Если вы хотите знать, кто такой Бэтмен, спросите его. Спросите Робина сами. Вот его, — он поднял руку с оттопыренным пальцем, и Дику на секунду показалось, что Марони сейчас покажет на него. — Он знает, я вам клянусь. И пусть не прикрывается «потерей памяти». Сухое лицо мисс Портер как будто бы оживилось. Посмотреть на Брюса Дик так и не смог. На смену секундному спокойствию пришла тревога. Почему Джокер не назвал имени, которое определенно знал? Руководствовался ли он каким-то планом или, как часто делал, бил точечно в очередной попытке доказать, что может пустить их жизни под откос, даже будучи запертым, обезвреженным и беззубым? — И где гарантия того, что Джокер это не выдумал? Как мне помнится, он не самый надежный свидетель, да и вообще не самый искренний человек, — скептически сказала Портер. — О, ну тут я пришел не с пустыми руками, — ответил Пино. — У меня есть несколько фактов, подтверждающих слова. Например, посмотрите на шрам на его левой щеке. Джокер утверждает, что это его инициал, оставленный им шесть лет назад. Я знаю, мисс Портер, вы можете ответить, что Джокер просто увидел мистера Доу по телевизору, загнивая от скуки в своей дыре, и придумал эту историю, но как вы объясните то, что Джокер знает, что у Джона Доу в общей сложности было сломано три ребра, выбито левое колено и многое другое? У меня все записано! — он зашарил во внутреннем кармане цветастого пиджака и вытащил оттуда измятый блокнот. — Тело не врет, мисс Портер! Проведите экспертизу. Да хоть прямо сейчас! — он сверился с записями. — Джокер говорит: один продольный шрам под грудью. Две колотые раны слева у пупка на животе... — Проверьте! — крикнул кто-то в толпе. — Химические ожоги по внутренней стороне бедер. Люди закричали. Кто-то требовал провести экспертизу прямо сейчас, женщина на первом ряду охала и зажимала рот руками, а адвокат Симпсон вытирал лоб носовым платком. Джейсон весь покраснел, из-за чего выпуклые шрамы на лице стали только белее и ярче, и и заерзал на неудобном стуле. Он невольно вцепился в свои рукава, ожидая, что сейчас с него начнут сдирать рыжую робу, и сжал губы. — Два коренных зуба отсутствуют или заменены на протезы. Разбиты суставы мизинцев на ногах, — подслеповато щурясь на бумажку, продолжил зачитывать Пино Марони. Как никогда, Дику хотелось заставить его заткнуться. Он уже не знал, как ему повернуться, чтобы привлекать меньше внимания, находясь на самом видном месте, и какое выражение лица надеть, чтобы сохранить баланс между надлежащим голодным любопытством и сожалением, что правила этикета не позволяют кидаться на людей и рвать их одежду, и при этом не выдать злости. Дик неловко потупился. Ему так хотелось посмотреть на Брюса. На Брюса, который всегда знал, что сказать и как себя повести, но Дик боялся, что столкнется с таким же опустошительным замешательством, которое испытывал и сам. Дженис Портер переглянулась с судьей, губы ее чуть тронула улыбка. Она подошла к его столу и зашептала что-то ему на ухо. — Судебное заседание откладывается до пятницы! Следствию требуется время, чтобы обработать новую информацию, — объявил судья и поднялся с места. — Прошу всех соблюдать порядок и покинуть зал. Два охранника взяли под руки непривычно молчаливого Джейсона и потащили его к задней двери. Он еле переставлял ноги. Дик подождал, пока людской поток поредеетет, и догнал Брюса уже на ступенях. Тот стоял, запрокинув лицо к солнцу и прикрыв глаза. Лицо его было спокойным и умиротворенным, как будто не прошло и получаса, а он уже перешел к стадии принятия. — Почему? — тихо спросил Дик. — Почему он не назвал Марони имя? — Потому что где же тут шутка? — флегматично ответил Брюс. Внизу у основания ступеней припарковался белый фургончик одного из молодых телеканалов — небольшого, но за этот счет пронырливого и быстро набирающего популярность — и брюнетка с микрофоном брала интервью у одного из свидетелей произошедшего. На площади перед судом толпились слушатели заседания, и все как один наговаривали что-то в свои сотовые телефоны. Некоторые размахивали руками, не в силах сдержать волнения. На тротуаре Пино Марони нервно поглядывал на часы, и буквально минуту спустя рядом затормозил черный кадиллак. Марони торопливо забрался вовнутрь и уехал. Журналистка, заметив Брюса, тут же бросила своего предыдущего героя и кинулась вверх по ступеням, громко цокая каблуками. — Мистер Уэйн, — закричала она на бегу. — Мистер Уэйн, а вы как думаете? Пара вопросов! Пойдет ли Колпак на сделку со следствием? — А вот и шутка, — быстро прошептал Дику Брюс. И привычно улыбнулся камере. * * * Когда-то Дику было восемнадцать и он неловко опускал глаза, сталкиваясь взглядом с Барбарой Гордон. Он боялся, что его поймают с поличным. Скрывать свою влюбленность, точно какую-то постыдную тайну, было не так сложно. Конечно, это мучило Дика, но одновременно возносило его над реальностью, придавая каждому эпизоду его жизни особое сакральное значение. Даже разделенный наедине сэндвич с тунцом превращался в бесценный набор образов, достойных запечатления в венке сонетов. Что уж говорить об общей тайне, что их связывала, о ночных патрулях с Брюсом, об опасных приключениях, непременно заканчивающихся победой справедливости. Шесть месяцев Дик охранял свой секрет, упорно делая вид, что совсем не влюблен в Барбару, и это было не так сложно. Куда сложнее стало через несколько лет, когда Дику пришлось делать вид, что он все еще любит ее. Это было изнурительно, превращало каждый совместный день в испытание и делало жизнь еще более стылой, чем обычно. Дик не разлюбил Барбару в одном мгновенье. Нет, это происходило постепенно, Дик точно спускался по лестнице, на первой ступени которой он вдруг осознал, что его раздражает ее манера есть. Объективно Барбара не делала ничего вопиющего, но Дик смотрел, как она сосредоточенно вычленяет из мяса редкие жилы и откладывает их на край тарелки, и неожиданно для себя самого возмутился и испытал прилив смутного отвращения. С тех пор пути обратно уже не было, и постепенное осознание того, что чувство, от которого Дик когда-то не спал ночами, сходит на нет, приводило в ужас. С каждым днем Дик был влюблен в Барбару все меньше, но прилагал чудовищные усилия, чтобы она этого не заметила. Он упорно надеялся: все встанет на свои места. В отличие от тайной влюбленности тайное равнодушие усугубляло его и без того не лучшее положение. Супергеройская практика больше отнимала, чем давала, и основной ценой, кроме практически ежедневного риска смерти, стала неестественная для живого человека (а особенного такого, как Дик) обособленность. Дик знал, что расставание с Барбарой будет означать полную изоляцию. Конечно, у него оставался Брюс и их общие союзники, но с Брюсом не посмотришь ситком, не посмеешься, не побежишь в пять утра смотреть на восход в даунтаун, не заведешь собаку, не расскажешь о своих страхах, не поплачешь. Конечно, был еще Тим, но Тим был поглощен их с Брюсом деятельностью и покамест не собирался выбираться из поместья Уэйнов. А Дик не собирался возвращаться обратно. Барбара удивительно безбурно восприняла новость о расставании. Быть может, она тоже больше не была в него влюблена, и они оба просто притерлись друг к другу после яркой подростковой влюбленности и долгих лет вместе. Дик любил Барбару в том числе и за это — за непоколебимое спокойствие, которого у него не было никогда. Они не смогли решить, кто из них съедет, а кто останется в квартире, так что решили разорвать совместный контракт об аренде и снова начать искать поодиночке. Целую неделю Дик и Барбара разбирали и делили вещи. Дик забрал несколько продавленный диван, на котором они посмотрели несколько сотен фильмов, много десятков раз занимались сексом и минимум трижды зашивали друг другу раны после неудачных ночей. Барбара взяла себе набор разномастной и разнокалиберной посуды — ни один комплект не жил у них долго. Взяла зеленую чашку с надписью «Я знаю» — на вторую такую же с надписью «Я люблю тебя» наступил неприлично пьяный для полудня Рой Харпер три года назад, когда Дик притащил его домой, чтобы привести в чувства. Взяла журнальный столик из антикварной лавки. Они поделили вещи и покинули свою квартиру, погрузив все пожитки каждый в свой взятый напрокат фургон. Голая квартира выглядела противоестественно. Признаки жизни давно въелись в пол и стены: еле заметные пятна крови, царапины, замененное стекло в окне в гостиной, и теперь в отсутствии мебели стали особенно заметны, точно шрамы и пигментные пятна на нагом теле. Дик бросил последний взгляд на этот уже завершенный период своей жизни и отдал ключи лендлорду. В настоящем, каждый раз возвращаясь в свою пустую квартиру, Дик готов был признать, что скучает по тем временам. Они с Барбарой все еще поддерживали хорошие отношения, регулярно виделись, иногда случайно сталкивались в ночи где-то на уровне пары сотни метров над землей и всегда приходили друг другу на помощь. Нет, Дик не хотел вернуть Барбару обратно и скучал даже не по ней, а по себе предыдущему и их совместному прошлому. Дик захлопнул входную дверь, по привычке вслушался в полную тишину, которая гарантировала безопасность, и рухнул на уже ставший родным диван. — Представляешь, — сказал Дик воображаемой Барбаре. — Возможно, сейчас мне стоит не сидеть тут и пялиться в стену, а бежать собирать вещи и завтра уезжать из Готэма на первом же поезде. Или помогать Брюсу имитировать его собственное убийство. Возможно, именно сейчас Джейсон рассказывает Лоубу и Портер про то, как мы с ним познакомились. И где находится Бэтпещера. Надиктовывает номер моего социального страхования... Как они познакомились? Дик и сам уже забыл. После Барбары Дик так и не сумел найти постоянного партнера — его образ жизни не допускал этого. Даже самый невинный вечер перед телевизором в компании другого человека в случае Дика оборачивался острым приступом паранойи: а вдруг он бросил костюм на полу в ванной, вдруг из-под дивана торчит ручка закатившейся туда накануне эскримы, а в ящике со столовыми приборами завалялся бэтаранг, который Дик стащил еще заре своей супергеройской карьеры много лет назад, а потом годами тщетно подавлял в себе сентиментальность, но выкинуть так и не смог. Будь Дик чуть более собранным — будь Дик таким, как Брюс — он бы научился вживаться в роль так, чтобы забывать о другой стороне своей жизни, когда того требует ситуация. Но Дик не был Брюсом. Сначала вынужденная нестабильность в отношениях и постоянная смена партнеров приучила Дика видеть особую привлекательность этой сиюминутности. На протяжении лет он не спал с одним и тем же человеком больше двух раз, потому что в этом случае отпадала надобность врать и путаться в собственной лжи. Тогда Дик был доволен, но через пару лет понял, что это больше не приносит ему удовольствия. Потребность в прямом разговоре, которого никогда не могло случиться, лишала секс всякой искренности. Возможно, это была зрелость или та же усталость, но на двадцать девятом году жизни Дик понял, что предпочитает проводить редкие свободные вечера в одиночестве. Сейчас отсутствие Барбары сказывалось сильнее, чем обычно. * * * На следующее утро Джейсон пропал. Дик узнал об этом от Рене: новость быстро разлетелась по участку, вопреки увещеваниям начальства, и хотя Рассел не без уважения и восхищения рассказывал Дику, что Колпак смылся, не желая впутываться в конфликт с Бэтменом, который бы точно последствовал за сделкой с Портер, Дик знал, что Джейсон не мог покинуть изолятор самостоятельно. — Не хлопай дверью так яростно, Ричард, — дружелюбно сказал Лоуб. — Сэр, — в тон ему ответил Дик, хотя заранее понимал, что ничем хорошим этот разговор не кончится. — Честно говоря, я не могу понять, почему мы не занимаемся целенаправленными поисками Колпака. Вы прекрасно понимаете, что он не сбежал. — Да? — удивился Лоуб. — А я считаю, что он сбежал. Доказательств обратного у нас нет. — Зачем вы врете мне? Мы тут вдвоем, и оба прекрасно понимаем, что случилось. — О чем ты говоришь, Ричард? Хочешь выпить? — В любом случае — какая разница, как именно он пропал? — воскликнул Дик. — Разве не наша задача обыскать каждый угол этого города и найти его? — Я думаю, это задача спецслужб, — сказал Лоуб. Но Дик знал, куда давить, пусть это было и чревато. — Что бы сказал Бэтмен? — будто невзначай спросил он. — Колпак мог убить десятки человек, но мы, как представители власти, не можем дать мафии... — Дику стало не по себе от этих слов. — Не можем дать мафии разобраться с ним. Бэтмен был бы недоволен такой инертностью, сэр, это точно. Лоуб стал пунцовый, как ряженый Санта Клаусом студент в промороженном мидтауне на Рождество. Он прекрасно знал, что первым отстранением от должности был обязан в том числе и Бэтмену. Второй осечки Лоуб позволить себе уже не мог. Он вздохнул, отложил свою тетрадь с пометками и налил себе виски из графина в стоящий рядом стакан. — Ричард, — осторожно начал он. — Ты сообразительный молодой человек. Подумай сам — сколько можно работать под надзором этого фрика? Я временами чувствую себя нерадивым школьником, которого вот-вот прихватит за ухо учитель. А я взрослый мужчина. Я получил эту должность и взвалил себе на плечи ответственность не для того, чтобы какой-то больной в костюме приходил, когда ему вздумается, и учил меня жить. Дик не мог понять, куда тот клонит. — Уже ясно, что Колпак не хочет идти на сделку со следствием и будет до конца отбрехиваться провалами в памяти. Подозреваю, что в руках Фальконе, или Марони, или кто там за этим стоит, он станет более сговорчив, и, быть может, мы наконец избавимся от этого позорного и нежелательного сотрудничества. С Бэтменом, — после паузы пояснил Лоуб, залпом осушил стакан и выжидающе посмотрел на Дика. Кровь отлила от щек Дика. — Что вы хотите этим сказать? — сипло переспросил он. — Сам понимаешь. Иногда лучше не вмешиваться и посмотреть, что будет. Сукин сын, пронеслось в голове. Трусливая тварь. — Мне не близки ваши методы, — сухо ответил Дик. — Более того, я нахожу их омерзительными. Я немного не так представлял себе работу полиции. Лоуб резко посерьезнел. Очевидно, не такой реакции он ждал от одного из лучших своих офицеров. Он поднялся с места и наклонился к Дику так близко, что Дик чувствовал тепло его дыхания и резкий запах виски. — Добро пожаловать в реальный мир. Славно, что не ты тут воплощаешь свое виденье работы полиции. — Я нахожу ваше решение противоречащим рабочей этике, — сказал Дик, не отстранившись. — И даже преступным. — И что же ты сделаешь теперь? Ой, — сказал Лоуб, таким тоном, словно извинялся за разбитую в гостях чашку, — опасный террорист сбежал из-под следствия! Наверное, при помощи соучастников! Полиция сутки прочесывала город, но не нашла ни следа. Полагаю, Колпак уже давно сидит на Аляске в компании оленей и кукурузников! Что ты сделаешь? — быстро заговорил он шепотом. — Как ты докажешь, что я не сделал все, что мог? Папочке пожалуешься? Дик отшатнулся и споткнулся о кресло. Его охватила бессильная злость, по-детски жалкая и беспомощная обида. Дик столько раз сталкивался с самыми отталкивающими проявлениями реальной жизни со всем ее взвешенным прагматизмом, проставляющим на людях ценники и бирки, но до конца поверить в это никак не мог. — Уж поверьте, если Бэтмен придет, я и пальцем не пошевелю, чтобы заступиться за вас, — сказал Дик. Уходя, он оглушительно хлопнул дверью.