Народ против Джейсона Тодда

«Страдаете от боли?» — ненавязчиво спрашивала ядовито-зеленая полоса, бегущая по кресту, торчавшему над входом в аптеку. «Звоните». Двадцатого декабря наконец-то пошел снег, и Готэм, получив свой необходимый рождественский атрибут, в долгожданном приливе облегчения погрузился в предпраздничную суету. Дик мог погрузиться только в работу, а ее было больше, чем в любом другом месяце, точно готэмцы пытались наверстать за неделю упущенное за год и нагрешить так, чтобы смело начать все с чистого листа первого числа. Конечно, Дика не уволили. Видимо, Лоуб не мог отнестись серьезно к словам молодого полицейского, а праведный гнев Брюса Уэйна пугал его. Лоуб умело скрыл свое разочарование, вызванное возвращением Колпака. Он здоровался с Диком в коридорах своим привычным снисходительным и одновременно немного заискивающим тоном — он ни на секунду не позволял себе забыть о том, что за плечами Дика неизменно маячит богатый и влиятельный покровитель. Чтобы загладить свою вину и извиниться за резкость, Лоуб без лишних слов всучил Дику коробку марципанов в форме елочных игрушек, оленей и прочей рождественской бурды. Дик скормил всю коробку полицейским своего отдела, а сам не взял ни одного. — Месяц назад мне подарили мини-пига. И что бы вы думали, детектив? Это чудовище вымахало до таких размеров, что не пролезает в дверь кухни. И жрет за троих. Это безобразие. Вы вообще слушаете меня, детектив? Дик похлопал глазами и попытался сфокусироваться на худой белой женщине перед ним. — Вам подарили обычную свинью, — сказала Рене. — Продайте ее на ферму и смиритесь. — Но кто же за это ответит? — возмутилась женщина. — Мэм, я не уверен, что ваше дело входит в сферу нашей работы, — мягко начал Дик. — Вот если бы вы купили эту свинью, это был бы другой вопрос. Попробуйте сначала разобраться с дарителем лично, а потом уже... — Знаете, что?! — воскликнула женщина. — Неудивительно, что мы тут все загниваем в нашей дыре, если полиция настолько открыто плюет на проблемы людей. Мой мини-пиг — лишь песчинка! А вы никогда не можете выполнить свою работу до конца! Дик еле сдержался от того, чтобы уронить лицо на стол. Рене тихо хмыкнула. — Вы ошибаетесь, мэм, — только и ответил Дик, которого неожиданно сильно задели ее слова. — Иногда мне кажется, что единственный, кто хоть что-то для нас делает, это Красный Колпак! — сказала женщина уже с меньшим запалом. — Вот у кого вам бы следовало поучиться, офицер. Господь, — она взглянула на часы, — мне нужно забрать вещи из прачечной. До свидания. И ушла. Дик все-таки позволил себе прижаться щекой к прохладной столешнице. — Знаешь, в чем твоя проблема? — спросила Рене. — Ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Кофе? Он пил кофе, стоя на ступенях участка. Горячий и безвкусный, кофе обжигал рот и снимал кожу с неба, но голову прочищал. Следующее заседание суда по делу Красного Колпака против жителей Готэма должно было состояться послезавтра. Никто не хотел маяться с этим прямо перед сочельником, но желание поскорее разобраться с ним и поскорее забыть, видимо, перевешивало. Суд больше не нуждался в свидетельствах Дика, так что прийти на заседание он мог только в толпе зевак. Дик бросил стаканчик в мусорку, вернулся к своему столу и хотел было продолжить разбор показаний продавца елочных игрушек, ограбленного накануне, как у него зазвонил телефон. — Приезжай, пожалуйста, — сразу сказал Тим. Его голос гулко звучал в трубке. — Что-то случилось? — Да, — ответил Тим. — Но я не буду говорить об этом по телефону. Приезжай прямо сейчас. Или после работы. Но не завтра. Завтра уже может быть поздно. — Хорошо, — сказал Дик. Последнее предложение заставило его нервничать. Тим не был склонен к драме, не приукрашивал и не любил гипербол. Если он говорил, что завтра может быть поздно, значит, дело не терпело отлагательств. Дик сказал Рене, которая слушала этот телефонный разговор, сидя за соседним столом, что его соседи снизу слышали шаги и грохот в его квартире. Он умел непринужденно врать, и, как бы Дик не ненавидел это делать, врать ему приходилось часто. Он редко сбегал с работы, и Рене без лишних слов согласилась прикрыть его. — Надеюсь, тебя не обокрали, — сказала она, не отрываясь от документов, которые лежали перед ней на столе. — У меня и красть особо нечего, — ответил Дик, быстро сгреб вещи в сумку и бросился из кабинета. Удачный ложный предлог позволял ему не скрывать спешки. Дик звонил в дверь, но Альфред не открыл ему. Дик не помнил, когда такое бывало в последний раз и бывало ли вообще. Он продолжал звонить, в промежутках отогревая покрасневшие пальцы собственным дыханием. Сейчас поместье Уэйнов, дом, в котором прошла юность и по совместительству лучшие годы жизни Дика, выглядело давно оставленным и заброшенным. Склепом. Обычно на зиму Альфред закрывал правое крыло, потому что отопить эту громаду было непросто, да и они не нуждались в таком количестве комнат. Снег припорошил балконы, крышу оранжереи и сад перед лестницей. Белые хлопья валили с неба в гнетущей непроницаемой тишине. Минуты через три на пороге появился Тим. Вид у него был еще более нездоровый, чем обычно. Он был весь бледный и редко моргал, как человек, который не спал нормально настолько долго, что не мог уже вспомнить, когда это началось. — Что случилось? — быстро спросил Дик. — Все живы? — Да, — рассеянно ответил Тим, отступив назад и пропуская Дика. В холле было холодно, а мебель на зиму убрали под чехлы. В полутьме кресла и столы, накрытые тканью, становились неузнаваемыми и неуютными, теряя свои привычные очертания. Видимо, в этом году Брюс не рассчитывал принимать толпы гостей на Рождество. — Что тогда случилось? — спросил Дик и взбежал вверх по лестнице, туда, где из коридора левого крыла бил теплый свет. — Мне кажется, — сказал Тим, медленно поднимаясь за ним, — что Брюс сходит с ума. — Когда я его встретил, он уже был слегка не в себе, — ответил Дик. — Нужно быть хоть немного не в своем уме, чтобы заниматься тем, чем он занимается. Брюс сидел в большой комнате, помеси гостиной и рабочего кабинета, где обычно решалась судьба его корпорации. Там же он принимал гостей, если их было не больше десятка. В первые свои дни в поместье Уэйнов Дик часто выбирался ночью из спальни и перебегал из коридора в коридор, исследуя свой новый дом. Ему чудилось, что в доме идет какая-то другая жизнь, параллельная той, которую можно наблюдать днем. Позже Дик узнал, что не ошибся, но в своих поисках тогда ничего интересного не нашел. Но он помнил, как прокрадывался мимо двери этого кабинета, преодолевая самое сложное испытание из всех, пусть даже на самом деле Брюс никогда бы не смог услышать сквозь гам разговоров почти беззвучные шаги в коридоре. Из кабинета доносился смех, звон стекла, звуки пластинки, громкий треск огня в камине, и восьмилетний Дик думал, что там происходит какое-то таинство, которое никогда не станет доступно ему. С годами гостей в кабинет приглашали все меньше, точно Брюс отстаивал свое право на уединение и не желал делиться столь значительным для него пространством с другими. Это был кабинет его отца. Сейчас, зайдя в двери бывшего рабочего кабинета доктора Томаса Уэйна, Дик подумал, что комната переживает свои худшие времена. Два из трех окон были занавешены тяжелыми портьерами, а стол завален бумагами. От еле тлеющих поленьев и лампы в зеленом абажуре на столе шел слабый свет. Брюс сидел за столом, а за его плечом стоял Альфред и что-то говорил ему, практически шепча на ухо. — ...вы не знаете, чем это может обернуться и для него, и для вас, но если что-то пойдет не так, ничего уже нельзя будет исправить, — услышал Дик. — Брюс? — преувелеченно бодро и нарочито громко, так, чтобы не подслушать лишнего и обозначить свое присутствие, произнес Дик. — Это я. Брюс поднял голову и посмотрел на него почти как Тим. Хуже, чем Тим. Очевидно, он тоже долго не спал, но такое бывало с ним и раньше. Иногда миссии затягивались, а на карту было поставлено слишком многое, и тогда они проводили на ногах по несколько суток подряд, чтобы потом проспать двадцать часов кряду не раздеваясь. Дик помнил, как однажды он уснул, пока Альфред вытаскивал пулю из его плеча. И ни в одну из тех изматывающих недель Брюс не выглядел так, как сейчас. Он склонился над телефоном в такой позе, словно позвоночник больше не выдерживал вес его тела. Брюс всегда был образчиком собранности и самоконтроля, нечитаемым, замкнутым и неэмоциональным. Он чаще улыбался на публике, чем дома — ведь человеку, у которого есть все, положенно быть если не счастливым, то по крайней мере довольным. Оставаясь наедине со своей импровизированной семьей, Брюс мог позволить себе быть искренним, а искренность в его случае означало то, что его поражения, боль и разочарования были только его и ничьи больше. Рука Брюса, замершая над телефонной трубкой, мелко дрожала. — Что происходит? — спросил Дик. — Ты решил бросить спать из солидарности с Тимом? Шутка прозвучала откровенно жалко. — Мастер Ричард! — с облегчением сказал Альфред. — Как замечательно, что вы так быстро приехали. — Что случилось? — снова спросил Дик. — Я хочу назначить пресс-конференцию на послезавтра, — сказал Брюс. Даже голос был незнакомым. Словно он кричал несколько часов подряд, и каждое слово давалось ему с трудом. Брюс выглядел как чужой и звучал как чужой. — Какую пресс-конференцию, Брюс? — спросил Дик. Он испугался, что Брюс бредит. — Я все решил, — ответил Брюс и поднял трубку. — Я связан по рукам и ногам. Я никак не могу помочь ему. Ни как Брюс Уэйн, ни как Бэтмен. И даже как Бэтмен, что бы я стал делать? Вытащил его из изолятора и купил билет в один конец до Ботсваны? Он убил всех этих людей, Дик. Я не могу взять и забыть об этом, точно этого не случилось, — сказал Брюс и потер переносицу, прикрыв глаза. — Он убил семь человек. — Какую пресс-конференцию? — тупо повторил Дик. — Единственное, что я могу сделать, это публично во всем признаться и официально свидетельствовать в суде, — сказал Брюс. В камине тихо трещал огонь. Дик раскрыл рот, но не смог издать ни звука. — Я смогу показать те пленки. Объяснить, кто он. Объяснить, что ему нужна помощь, — быстро заговорил Брюс. — Я знаю, как выглядят убийцы. И Джейсон не один из них. Дик, у этой задачи нет никакого другого решения. Он хотел поднести трубку к уху, но Дик, бросившись к столу, мягко, но с силой положил свою руку поверх его. Брюс даже не сопротивлялся. Трубка звякнула и снова легла на рычаг. — Брюс, — сказал Дик. — Не нужно. — Его убьют в тюрьме, — сказал Брюс, посмотрев ему в глаза. — На следующий день после того, как Марони рассказал, кто он, ему вырвали ногти. Сколько, ты думаешь, он продержится в Блэкгейте? Дик никогда не был голосом разума. Он меньше всех подходил на эту роль. Дик делал быстрые выводы, не умел видеть на три хода вперед, а его планы отступления в случае неудачи часто бывали такими смехотворными, что он просто изо всех сил надеялся, что ему повезет. Хаотичный для случайного визитера цирк на самом деле работает благодаря слаженной работе каждого его атома, а за непринужденным экспромтом стоит точно продуманная хореография, но Дик не вынес этих привычек из своего раннего детства. Он ставил на случайности, спонтанность и собственные инстинкты. — Он сам этого хочет, — сказал Дик быстрее, чем подумал. — Я думаю, он ищет искупления и готов принять последствия. И мы оба знаем, как выглядят люди, которых убивают в тюрьмах. Джейсон не один из них. Брюс посмотрел на него с такой надеждой, что даже не будь это правдой, Дик бы с готовностью соврал ему. — Откуда ты знаешь, чего он хочет? — спросил Брюс. — Я вытащил его из ресторана Фальконе. Я думал, он сбежит с утра, но он добровольно вернулся обратно. Он знает, что делает, Брюс, и ему больше не пятнадцать. Брюс уставился в огонь, и сказал после паузы: — Я приходил... Приходил к Джокеру в Аркхэм, когда его поймали впервые после. Я солгал Джиму. Не смог рассказать правду и придумал какой-то деловой повод. И я стоял перед стеклом камеры Джокера, и я сказал: «Отдай мне его тело. Скажи, где оно». Я сказал: «Пожалуйста. Я прошу тебя». А он долго молчал, а потом ответил: «Нет никакого тела». Тогда я, конечно, думал совсем о другом. Проходя по анфиладе комнат поместья, Дик остановился у пустого очага в столовой и посмотрел на фотографии на каминной полке. Их выставил Альфред пару лет назад. Может, он хотел ненароком поднять Брюсу настроение, а может, брала свое старческая сентиментальность. На снимках они выглядели вполне нормальной и даже счастливой семьей. Дик сидел на спине у еще молодого Брюса, закрыв ему глаза одной рукой. Смеющееся лицо Дика расплылось пятном в движении. На другой фотокарточке Джейсон ел эклер, сидя прямо на обеденном столе. Дик сам сделал эту фотографию в качестве вещественного доказательства склонности Джейсона к такому вопиющему нарушению этикета. На третьей Тим что-то яростно объяснял Дику, размахивая руками, Дик улыбался, а Брюс сидел за столом на заднем плане, уткнувшись в газету. То были первые месяцы Тима, и его живой голос, энтузиазм и спокойная зрелая любознательность вызывали отклик даже в неразговорчивом Брюсе, увязшем в затянувшемся поминальном молчании. Тогда Дик смог внушить себе надежду, что все еще можно сшить, склеить и вернуть на свои места, и, если обращаться с собранным аккуратно, то они все будут способны продолжать. Продолжать заниматься свои делом, жить и не опускать руки. И где они все теперь? Дик спустился по лестнице в заснеженный сад, такой белый и гладкий, сунул начавшие зябнуть руки в карманы и зашагал к воротам. Не смотри вниз, говорил он себе. Не думай, что все это было зря. Не смотри вниз. * * * В день судебного заседания Дик взял отгул. Он знал, что не сможет появиться в зале суда незамеченным, но ему было все равно. Дик нервничал и позволял себе медлить, ведь у него было время. Он пялился по сторонам, изучая витрины и людские лица, и старался не думать о том, чем кончится сегодняшний день. Дик взял кофе и сэндвич в Дели, автоматически сунул промасленный теплый пакет в карман пальто и побрел в сторону даунтауна. Почти на каждом перекрестке стояли ряженные в Санта Клаусов волонтеры Красного Креста, бряцали их колокольчики, бряцала мелочь, стукаясь о стенки их железных ведерок для сбора подаяний, из магазинов и ресторанов неслись рождественские мелодии, а каждый встречный тащил в руках увесистый пакет с покупками, но несмотря на то, что Дик, как никто другой, умел радоваться на пустом месте, близость Рождества и Нового года не грели его. Но в Рождество все кажется лучше, рассеянно думал Дик. Кофе стыл в картонном стаканчике. Суета почему-то из отвратительной и рутинной превращается в праздничную, а люди воображают, что Новый год даст им новую жизнь, другую жизнь, точно это не просто смена листа календаря, придуманного исключительно для удобства и синхронизации. Он остановился у витрины игрушечного магазина и уставился на железную дорогу с крошечными шлагбаумами, платформами и светофорами, мигающими маленькими цветными лампочками. Из подвешенной к потолку машины на макет сыпались хлопья искусственного снега. В пять лет Дик бы отдал все за такую железную дорогу. — Детектив? — прошелестел такой знакомый голос за спиной. — Детектив Грейсон? Дик обреченно прикрыл глаза. — Детектив Грейсон? Как там моя Милли? Есть какие-нибудь новости? Он выдохнул, пытаясь успокоиться, и обернулся. — Простите, миссис Хендерсон. Никаких зацепок, — отрепетированным тоном сказал он, как и тысячу раз до этого. — Точно? — со слабой надеждой спросила она. — Вы уверены? Может, вам стоит уточнить у коллег? — Миссис Хендерсон... — спокойно начал Дик, но сразу почувствовал, как вскипает внутри что-то уже не поддающееся контролю, пенится и подступает к глазам и горлу. — Миссис Хендерсон! — вдруг крикнул он. — Неужели вы не понимаете, что ваша дочь мертва?! Прекратите уже мучить себя и меня! Миссис Хендерсон растерялась — Дик никогда так с ней не разговаривал. Сделала шаг назад, оступилась, схватилась за мерзлую стену. Лицо ее стало как из папиросной бумаги. Она поджала рот и издала какой-то странный жалобный звук. — Идите домой, — сказал Дик, пытаясь загладить срыв. Он нервничал и никак не мог понять, откуда взялось в нем злое раздражение на беспомощность чужого горя. — Переоденьтесь, сделайте новую стрижку, сходите в кино. Как бы вы этого ни хотели, ваша дочь не вернется, а вы не умрете завтра. К сожалению, жизнь продолжается. Миссис Хендерсон развернулась и, спотыкаясь и не говоря ни слова, побрела к вниз по улице. Больше Дик ее никогда не видел. * * * У здания суда стояла давка уровня вавилонского столпотворения. Все ждали, что Колпак пойдет на сделку со следствием и назовет имя Бэтмена. Никто, конечно, не думал, что Колпак прямо так расскажет все на суде, но это было первое заседание с момента его пропажи и внезапного возвращения, так что события должны были принять интересный поворот. Гражданские, полицейские и журналисты бросали машины прямо посреди проезжей части, блокируя дорогу. Представители закона тщетно пытались разгонять людей, но их было слишком мало, тогда как толпа все прибывала и прибывала. Некоторые залезали на фургоны и автомобили или разворачивали плакаты — чаще со словами поддержки и протеста, чем ненависти. История с Фальконе, Марони и Сионисом не сыграла на руку готэмской полиции. Поскольку Лоуб отказывался официально и публично признать то, что Колпака похитили у него прямо из-под носа (хотя слухи уже успели утечь в народ) и продолжал настаивать на его самостоятельным коротком бегстве, а сам Колпак не собирался давать комментариев, выходило, что искалеченная левая рука подсудимого была знаком внимания со стороны Лоуба и его людей. Это не прибавляло очков полицейскому департаменту, но Лоуб упрямо отказывался признавать ошибку и гнул свою линию. Дик стоял на самой верхней ступени и и разглядывал собравшихся, выжидая момент, когда можно будет просочиться в зал, пользуясь служебным положением. Дело было даже не в любопытстве — Дику хотелось увидеть Джейсона и обозначить свое присутствие. Он не был уверен, что его компания поможет Джейсону принять новый приговор и почувствовать себя чуть менее одиноким и брошенным — казалось, Джейсон был из тех людей, которых одиночество не беспокоит в принципе, но Дик решил, что хуже не будет. Дик даже сумел уговорить Брюса остаться дома. — Какой от этого толк? Что ты сможешь сделать там, стоя там при всех? — спросил Дик, умолчав о том, что в красках и много раз за последнюю неделю представлял себе, как Брюс, не выдержав, кается при всем честном народе, чтобы вместе с Джейсоном похоронить еще и себя самого. Спустя полчаса давки, нечаянного подслушивания сплетен и одного особого прыткого журналиста, которому локтем разбили нос, Дик сумел оказаться внутри. Там было еще хуже. Казалось, стены не выдержат и рухнут от такого напора. Портер обсуждала что-то с судьей, но Джейсона с его адвокатом еще не было. Вспыхивали камеры представителей особого удачливых телеканалов. Когда Джейсона, наконец, ввели в зал, все замолчали в предвкушении. Джейсон поднял скованные запястья над головой. — Эй, — крикнул он. — Спасибо, что пришли поддержать меня! Не обратить внимания на туго перепеленутую бинтами левую руку было невозможно. На скуле у Джейсона цвел синяк, полученный в ресторане, да и в целом его вид оставлял желать лучшего. Сложно было не восхищаться им. Дик мог сколько угодно убеждать себя, что Джейсон, бессистемно уничтожающий всех, кто, с его точки зрения, не заслуживал права жить, недалеко ушел от тех, с кем боролся, но то полубезумное неубиваемое жизнелюбие, которое наблюдал в нем Дик последний месяц, заслуживало уважения. Джейсон готов был принять свое неизбежное наказание, и это не пугало его. Дженис одернула рукав пиджака и посмотрела на Джейсона с таким выражением, точно своим поведением он нанес ей личное оскорбление. Она подошла к столу защиты, оперлась о него рукой и начала говорить в зал, поверх головы Джейсона. — Мистер Доу! — сказала Дженис. — Мы предложили вам настолько хорошие условия, что я сама не поверила, когда судья Филлис на них согласился. Вас предупреждали о том, что это станет нашим первым и последним предложением. Но что вы предпочли сделать вместо того, чтобы принять этот, не побоюсь этого слова, подарок? Вы имитируете не просто потерю памяти, но и безумие. Потому что беспамятный безумец не должен нести ответственности за свои действия? Джейсон, сидящий в пол-оборота, скучающе смотрел на Дженис. Симпсон нервно крутил карандаш в руке. — Позвольте... — начал Симпсон. — Я не закончила! Судья Филлис? — Продолжайте, — кивнул судья. — Психиатрическая экспертиза не выявила у вас ничего настолько серьезного, что могло бы помочь вам избежать последствий. Вы не хотите идти нам навстречу. Вы сами загоняете нас в угол, — она сделала паузу. — Мистер Доу, я буду вынуждена требовать для вас пожизненного в Блэкгейте. — Что? — вдруг пролепетал Джейсон. — Пожизненного в Блэкгейте. — Как это? — тупо спросил Джейсон. Он обернулся через плечо, и его глаза забегали по залу в поисках объяснения. Дик еле сдержался от того, чтобы махнуть ему. Но Джейсон не видел его. Он мучительно пытался все обдумать, подобрать слова или найти выход, и вдруг Дик подумал, что до этого момента Джейсон просто не понимал, во что влез, и если Софии Фальконе можно было выстрелить прямо в висок, закону и всей тюрьме Блэкгейт плевать в лицо будет куда сложнее. Жажда протеста и странная больная справедливость по отношению к самому себе, неразделимо слившаяся в Джейсоне с самоистязанием, в конце-концов привели его к закономерному концу — к жизни и смерти в Блэкгейте. Джейсон все озирался по сторонам, не в силах сказать ничего внятного, и Дженис наклонилась к нему, пытаясь заглянуть в лицо. — Мистер Доу? Ничего не припоминаете сейчас? Портер изящным движением заправила прядь волос за ухо. — Пожизненное, значит, в Блэкгейте? — спросил Джейсон, изучая ее. — А почему тогда Берта не села в тюрьму? — Что... — удивилась Дженис, но договорить не успела. В следующее мгновение Джейсон, протянув скованные руки к Симпсону, быстро выхватил у него карандаш и, вскочив с места, всадил его Дженис Портер прямо под ухо. Кровь из сонной артерии брызнула Джейсону в лицо струей, а Дженис вскрикнула, попытавшись зажать рану на шее руками, но сразу же упала на колени и завалилась на бок. Она хрипела и билась, пока под ее щекой стремительно разрасталось темное пятно. Джейсон облокотился на стол и, не мигая, смотрел на то, как к умирающей Дженис бросился кто-то из первого ряда, а потом рассмеялся и вытер лоб тыльной стороной руки. В зале началась давка. Кто-то хотел выйти вон, кто-то подойди поближе к Дженис, кто-то истошно вопил, журналисты щелкали камерами. Дика прижало к двери так сильно, что он еле дышал. Господи, думал Дик, господи, а я собирался дать ему сбежать. Я собирался его спасти. Но тут нечего спасать больше. Раздался громкий хлопок — кто-то, вооруженный гражданский или полицейский, выстрелил в воздух. Толпа, как единый организм, сразу осела, пригнувшись к полу. Дик видел, как люди кольцом окружили Дженис, как полиция взяла под локти Джейсона, а сам все продолжал стоять истуканом. Полиции каким-то образом становилось все больше, вскоре появились и врачи, Дженис протащили на носилках сквозь паникующих людей, а следом и Красного Колпака. Его волокли два полицейских, выкрутив его руки, а он спотыкался, опустив голову, но, оказавшись у двери, поднял подбородок и, увидев Дика, вдруг качнулся и бросился прямо на него. Дик хотел отшатнуться, но за его плечами находилась тяжелая створка двери. — Иди к ней домой, — только и успел прошептать Джейсон. — Посмотри сам. Он улыбнулся камерам, выйдя под солнце. — Я никуда не денусь, кончайте ломать мне руки, — сказал Джейсон и выпрямился, позируя для фотографов. Перед тем, как сесть в машину, Джейсон посмотрел через плечо на Дика. Лицо его было счастливым и спокойным.