Океаны

             Следующие несколько дней мы почти не общались. Мистер Вустер ел, когда я подавал ему обед, и благодарил, когда я протягивал ему коктейль и набирал ванну. Он читал свои рассказы, свернувшись в любимом кресле, и почти не двигался. Иногда он бросал на меня косые взгляды поверх страницы, и я притворялся, что не замечаю их. Сам я тайком за ним наблюдал и ждал, когда мысли у него в голове упорядочатся.       Со временем голос его стал мягче и дружелюбнее, больше похожим на тот, который я когда-то полюбил. Однажды, когда я готовил ужин, он пришел ко мне на кухню и сел рядом, как раньше.       — Дживс… — неуверенно начал он.       — Да, сэр?       — Эти рассказы… там ведь все правда?       Его глаза были полны тревоги, тревоги душевной, жаждущей успокоения.       — Правда, как она есть, сэр. Рассказанная вашими словами.       — Ты там… ты всегда мне помогаешь, — тихо сказал он, теребя запонку.       — Да, сэр. И всегда буду.       Я положил нож на разделочную доску и повернулся к нему лицом.       — У тебя есть эта феодальная преданность, да? Что бы я ни натворил, ты всегда будешь верен мне.       — Буду, сэр.       Я попытался вместить в эти два слова всю серьезность своих чувств. Я готов отдать за него жизнь, служить ему в беде, готов лгать ради него, убивать ради него, если понадобится. Эти дикие мысли, однако, лучше держать при себе, учитывая, что тот, ради кого я готов на все это, пугливый, как лесной фавн. Он должен научиться снова мне доверять.       Мистер Вустер кивнул на разделанную курицу.       — Если я скажу, что хочу ягненка, ты приготовишь ягненка.       — Вы желаете ягненка, сэр?       Он закусил губу.       — Нет-нет, Дживс. Курица подойдет, курица — это замечательно. Если я попрошу мне денег, ты дашь?       — Они ваши, сэр. Я могу дать все, что вам может понадобиться. Скоро вы вернетесь к своей прежней жизни, и я отпишу их вам обратно. Я знаю, что они ваши, сэр, я просто делаю неприятную бумажную работу.       — Значит, ничего не заставит тебя пойти против меня. Ничего не сломит твою преданность. — Интонационно это были не вопросы, но в глазах его плескалась неуверенность.       — Ничего, сэр, — ответил я и ощутил, как к бедру прикасаются пальцы. Я решил, что сплю. — Сэр…       — Останешься ли таким же верным мне, если я скажу, что хочу тебя? — спросил он низким, хриплым голосом.       Я зажмурился.       — Да, сэр. Прошу вас.       Рука мгновенно исчезла.       На родном лице появилось новое выражение. Страх. Он вскочил и выбежал из комнаты. Я понял, что он блефовал. А я испортил все, чего добился за эти дни, и возможно, что окончательно. Я сел и спрятал лицо в ладонях, отчаянно пытаясь привести мысли в порядок. Я позволил страсти управлять головой. Не в силах придумать ничего стоящего, я вернулся к полезному делу — чистке картофеля.       

***

      Следующим вечером зашла миссис Грегсон и с порога заявила мне, что разговаривала с миссис Трэверс о деньгах. Она обращалась со мной еще уничижительнее, чем обычно, и не придумала ничего лучше, чем в очередной раз указать, что деньги больше мне не принадлежат. Я не выказал никаких эмоций на оба эти заявления и молча подавал напитки, притворяясь предметом мебели.       Мистера Вустера такое пополнение в кругу знакомых явно озадачило и заставило нервничать. То, что он прочитал о миссис Грегсон в своих сочинениях, произвело на него серьезное впечатление. А еще она говорила с ним так, словно амнезия — недостаточное основание для проявления слабости и невежества в любом виде.       — Какая страшная женщина, — заметил он, как только я закрыл за ней дверь. — По-моему, она вела себя с тобой слишком резко.       — Вовсе нет, сэр. Я привык к такому обращению.       Он наградил меня мягкой улыбкой:       — Дживс. Тебе и впрямь нет равных.       Это был первый комплимент, который я услышал от него с тех пор, как он вернулся. Внутри меня как будто разлилось тепло. Счастье, запоздало понял я. Тревожно не узнать ощущение счастья. Я что, совсем его забыл?       Мистер Вустер сел за рояль и нажал несколько клавиш.       — Дживс, а ты еще ходишь в «Юный Ганимед»? Я про него часто писал.       — Я не был там с вашего возвращения, сэр. Боялся оставить вас одного.       — А. — Он сыграл несколько тактов давно забытой мелодии и повернулся ко мне. — Я так и не извинился за свое поведение. Не хочешь сходить сегодня в клуб? Там же еще осталось вчерашнее жаркое. Я и один справлюсь.       — Благодарю вас, сэр.       Несмотря на непростые обстоятельства, в которых оказались наши отношения, должен признаться, что ему удалось меня порадовать.       

***

      Когда я вернулся, мистер Вустер мерил шагами комнату. Он не дал мне возможности поинтересоваться, в чем дело, бросив передо мной на стол то самое письмо из прикроватной тумбочки.       — Вы ходили в мою комнату.       Я редко бываю настолько ошеломлен, но как бы ни любил мистер Вустер заглядывать на кухню, мою спальню он, в соответствии со своим Кодексом чести, считал моей личной территорией. Меня неприятно смутили эти изменения в его характере.       — Да знаю я, что нельзя так! — взорвался он, но быстро взял себя в руки. — Я пытался что-нибудь вспомнить. И нашел это. Я… я хотел начать тебе доверять, а нашел эту фальшивку.       — Это не фальшивка, сэр, — прошептал я. — Вы оставили мне это письмо. Не стану притворяться, что заслуживаю его. И не жду, что вы будете чувствовать ко мне то, что раньше.       Я понял, что это ложь, как только закончил фразу. Конечно, я ожидал, что он будет любить меня по-прежнему. И мне горько и больно, что это не так.       Повисла долгая тишина. Мистер Вустер жевал губу и смотрел на меня покрасневшими глазами.       — Но… если это не фальшивка… Я сказал, что умолял бы тебя. Сказал, что люблю тебя.       — Я знаю. Возможно, когда-то действительно любили.       — ...Я не помню тебя.       Тут он наконец заплакал. Я поспешил к нему и протянул платок. Он вцепился в меня обеими руками и всхлипнул. Я обнял дрожащие плечи и успокаивающе погладил его по спине, пока он не успокоился.       — Сделать вам чаю, сэр? — мягко спросил я. Он кивнул. Я отвел его на кухню, и он со вздохом опустился за стол.       — И что теперь? — робко поинтересовался он.       — Теперь пейте свой чай.       Как бы я его ни желал, нельзя на него давить. Он должен сам принять решение.