В доме горит свет

      — Это удивительно, Саске-кун, — с явным блаженством в голосе нежно прохрипел Орочимару, игриво склонив голову вбок. — Я и подумать не мог, что устрицы, лобстер и стейк из мраморной говядины способны уместиться в теле столь небольших размеров. А теперь ты требуешь ещё и десерт. Я воодушевлен. Смотреть, как ты кушаешь, — одно удовольствие.              Саске, напавший на еду в ресторане, словно голодный волк на кролика, даже не слушал чужой речи при своем торопливом поглощении изысканных блюд с набитыми щеками.              Вообще, он планировал перейти на вегетарианство, но всякий раз откладывал на другой день, особенно если еда — ещё и высшего класса — перепадала ему совершенно безвозмездно, или, как он в мыслях выражался, «на халяву».              — Пускай ещё чаю принесут, — небрежно бросил он, вытирая салфеткой заблестевший на поалевших губах жир. Орочимару еле мог дышать, глядя на то, как нежный, слегка заметный румянец выступил на щеках его собеседника от торопливого поедания пищи. Подобное нередко бывает у людей с высоким давлением. Но Саске в таких обстоятельствах выглядел просто очаровательно, особенно когда поднимал на профессора претензионный взгляд с немым вопросом «что уставился?».              В очередной раз мужчина приходил к выводу, что имеет дело с удивительным подростком.              Этому мальчику не были знакомы ни совесть, ни стыд, и ко всему прочему, он не был наделен ни малейшими признаками уважения к старшим. И при всём при этом он был воистину полноценен и изящен в своей беспечной простоте. Он коротко и без лишних раздумий отвечал на предложения Орочимару о еде, поездках или прогулках простыми «да» или «нет», не устраивая никаких спектаклей и ухищрений категории «ну что вы, не стоит!..» или «ну даже не знаю…». При этом мальчишка не был диким или, скажем, хулиганом, или, иначе выражаясь, быдлом — нет. Он просто был совершенно безразличен ко всему, кроме какой-то одной единственной точки в его голове, на которой сосредоточились все его концентрация, мотивация и приоритеты.              Орочимару вновь и вновь ломал голову над вопросом: как человеческое существо, не знающее уважения, совести и стыда, может быть при этом столь уточненным, приковывающим взгляд, изнуряющим своей томительной красотой и, вместе с тем, насыщающим желанием быть с ним как можно дольше и раскрыть как можно глубже?              — Ну так что там с поступлением? — прожевав кусочек мяса, вопросил Саске и поднял на собеседника требовательный взгляд, сбивая его с высоких мыслей. — Я пришёл узнать про документы, которые нужно принести.              — Скажем так, пока что с твоим аттестатом ты не можешь к нам поступить, — пожал плечами Орочимару, и Саске нахмурился. — Тебе нужно ещё два класса школы, но я предлагаю тебе, как одарённому парню, закончить их за год экстерном, ходя параллельно на подготовительные курсы моего университета.              — Звучит неплохо, — пожал плечами Саске.              — Кабуто написал список необходимых документов, — мужчина протянул через весь стол бумажку. — Желательно тебе принести мне их пораньше, и мы подадим их в городскую школу.              — Я одного не понимаю, — скрестил руки на груди Учиха и откинулся на спинку широкого мягкого кресла, больше напоминающего скамью. Они сидели у окна в VIP-зоне, где не было ни души. — Зачем мне вообще переводиться в город? Какой смысл менять одну школу на другую?              Орочимару растянул губы в улыбке и изящно провёл вилкой по воздуху:              — Потому что ты уже становишься частью моего эксперимента, Саске-кун. Мне проще наблюдать за тобой, пока мы в одном городе.              — Тогда ещё один вопрос, — с некоторым возмущением высказался подросток, — что из себя представляет этот твой эксперимент?              В голове назойливым повторяющимся эхом отдавались слова брата:              «Тебя же, я уверен, пригласили просто ради очередного забавного эксперимента. Давайте возьмём нищего мальчика в наше элитное заведение и посмотрим, что будет».               Неприятно признавать, но это было слишком похоже на истину.              «Твоя кандидатура — лишь лёгкий каприз, идея, на которой в любой момент могут поставить крест, после чего выкинуть тебя».              Сейчас, глядя на этого несколько манерного и изысканно одетого мужчину перед собой, Саске в очередной раз поражался удивительной способности брата всюду смотреть между строк, даже вообще ничего не зная. Интересно, он надолго прибыл в образе человека на эту землю, или скоро ему наскучит, и он вернётся обратно заправлять Адом?              В конце концов, даже здесь у него осталась привычка конфликтовать с отцом — все признаки поведения Итачи явно указывают на то, что он — Люцифер…              — Я доверился своим инстинктам, и они подсказывают мне, что в тебе что-то есть, и я должен это взрастить. Меня волнует жажда увидеть, насколько прекрасная бабочка может выйти из кокона, неприметного на первый взгляд. Каков бы ни был итог, я просто удовлетворю своё любопытство и сделаю для себя определенные выводы.              — Ты довольно мутный… — искренне выразил своё мнение Саске, после чего фыркнул себе под нос, — но лучше уж попытаться воспользоваться шансом, чем его упустить. Так что там с чаем и десертом? — он выразительно обернулся, явно ожидая немедленно увидеть бегущего к нему официанта.              — А может, ты бы хотел какого-нибудь вина, Саске-кун? Раз уж мы с тобой в дорогом красивом ресторане, почему бы себя не побаловать не только изысканной едой, но и напитками? — подобно змею, что соблазнил Еву в Эдеме на запретный плод, проворковал Орочимару.              Саске ответил ему хмурым взглядом. Он предпочитал не совершать одну и ту же ошибку дважды, и опыт с Итачи наглядно показал ему, что бывает, если выпить с явно нерадивым взрослым.              — Я же сказал, что хочу чай и фруктовый салат, — холодно ответил Учиха, не примешивая при этом в голос излишней капризности или хамства. Черные глаза выразительно сузились в попытке надавить на собеседника, чтобы больше он не смел продолжать эту тему. — Если бы я хотел вина, я бы сказал «вино».              «Нет, ну какой парнишка, — будто бы потеряв возможность дышать, прокомментировал внутри себя Орочимару. — С ним явно не будет просто. Но… и скучно с ним явно не будет».              — Я тебя понял, — улыбнулся Орочимару, и, казалось, скупая капля пота стекла по его виску. — А позволь мне задать ещё один вопрос, совсем без какого-либо намёка или камня в твой огород, а чисто из интереса. Привыкай, я буду задавать тебе их ещё не раз, так как, по сути, наше общение — важнейшая часть моего исследования.              — Задавай, — фыркнул Саске. Вопросы — не такая уж сложная штука. Даже если его спросят нечто вроде «а тебя никогда не трахал старший брат?», Саске просто ответит «нет» и на этом будет всё.              — Хорошо, просто я задумался об одной вещи, и мне стало кое-что любопытно, — довольно кивнул мужчина, продолжая беседу. — Я очень люблю этот ресторан. Даже местный управляющий и шеф-повар часто приветствуют меня лично, когда я устраиваю здесь встречи. Тут можно насладиться едой разных культур, умело приготовленной из свежайших продуктов. Но при этом, знаешь, попасть сюда для меня нередко становится проблемой. Видишь ли, цены в меню тут настолько большие, что их даже не пишут. Это заведение рассчитано на тех, кто готов сорить деньгами, не задумываясь. Точнее, на тех, кто имеет средства на подобные капризы. У меня не так много равных мне по достатку знакомых… Чаще всего я зову сюда людей, чтобы их угостить. Студентов, лаборантов, профессоров. Но обычно люди не воспринимают эти приглашения так легко. Дорогие ужины в ресторанах и всё такое прочее вынуждает их чувствовать неловкость или долг, но в тебе я не ощущаю совершенно ничего. И, пускай я это совершенно не порицаю, мне интересно лишь одно: почему? Чем ты руководствуешься, наедая такой приличный чек?              «Неужели это тяга к роскоши, обусловленная комплексом бедности?» — добавил Орочимару внутри себя.              По Саске было видно, что вопрос ему не понравился: его брови нахмурились, а зубы прикусили нижнюю губу.              — Потому что такие суммы, какими ты располагаешь, явно не заработать честным трудом, — ответил Учиха. — И когда я их транжирю, меня настигает приятное чувство того, что в этом мире выравнивается некий баланс, — Саске улыбнулся, подобно дьяволу, позволяя ядовитому удовольствию отразиться на своём прекрасном лице в тонких изящных чертах. — А ещё, Орочимару, неужели ты никогда не думал, что твой собственный подопытный может ставить эксперименты на тебе самом?              Орочимару недоуменно выгнул бровь, и вместе с тем на его губах невольно заиграло раззадоривающее предвкушение.              Настроившись на какую-то особую волну их игры, Саске с грацией кота переместился с собственной мягкой скамьи к собеседнику напротив, пользуясь их уединением и тем, что официант всё никак не нёс его долгожданный чай. Он положил локоть на стол и придвинулся к Орочимару настолько близко, что, казалось, он загоняет мужчину в угол. Одно лишь его соблазняющее лицо сводило ректора с ума; за тремя расстегнутыми пуговицами белой рубашки подростка сверкнула серебряная цепочка с крестиком, который Саске носил только ради уговаривающей его матери.              — Ты испытываешь меня, а я испытываю тебя… — прошептал Саске, и его черные глаза расширились. — Подобно людям, что тростью нащупывают болото, мы измеряем грани дозволенного друг у друга. Понимаешь? Я не смотрю на происходящее так, как смотрят другие люди. Как минимум ради забавы, из спортивного интереса, я возьму от тебя всё, что только смогу взять. И у меня даже нет желания скрывать это от тебя. Ты не найдёшь во мне ни единого комплекса по этому поводу. Я не буду испытывать по отношению к тебе ни капельки чувства долга. А знаешь почему? Потому что я вижу, что ты змея, которая рассчитывает поиграть с птенцом — и только. А на чужое мнение относительно того, плачу ли я за что-то деньги или не плачу, мне плевать. Знаешь, мой брат говорит, что в нашем мире каждый человек живёт в своём собственном видении реальности. Значит, никто никогда всё равно не увидит меня настоящего.              Орочимару был воистину удивлен происходящим. Казалось, этот парнишка менялся и рос от месяца к месяцу. Если бы кто-то рассказал этому мужчине, что буквально неделю назад старший брат Саске довёл его до слёз различными унижениями и угрозами, он бы не поверил. Но Саске, подобно хамелеону, менял окраску рядом с разными людьми: рядом с братом был беспомощным и уязвимым щенком, а напротив остальных — непробиваемым, подобно рыцарю в литых доспехах.              — Любопытнейшая точка зрения. Мне нравится, — блеснул золотистыми глазами мужчина в хищном оскале. — Но я надеюсь, ты помнишь про некоторые наши договорённости? — он игриво склонил голову вбок и аккуратным скользящим движением положил холодную руку на чужую щёку. — О том, что будешь позволять некоторые вольности этому несчастному, попавшему в твои ястребиные коготки змею, и подаришь ему хотя бы капельку своего тепла?              — Что ты хочешь, например, сейчас? — сощурился Саске. Откровенно говоря, им руководило сплошное любопытство. Он просто хотел знать, что у человека напротив в голове, и неосознанно стремился нащупывать пределы его сексуально-романтических стремлений в рамках морали, если она у профессора вообще была.              Лучи солнца упали на образ Орочимару, бликуя на его черных, как смоль, волосах, темно-фиолетовой рубашке дорогого бренда и мелкой золотой цепочке под ней. Блеснула серёжка с бриллиантом, когда он переменил положение головы, чуть склонив её уже в другую сторону и демонстративно представив указательный палец к скуле.              Саске едва заметно фыркнул: «Начинает с малого».              Ему не хотелось этого делать. Если он и смог придумать красивую речь по поводу того, почему он легко согласился принять в дар дорогой ужин, платить за преподносимые ему возможности телом что-то внутри претило: остатки общепринятых устоев и предрассудков, проекция совершенно других случаев, не связанных с ним, на свой собственный. И, кажется, было что-то ещё: одно имя, его строгий голос, глупая болезненная привязанность.              «Я посвящу тебя в свои дела, только когда хотя бы твои успехи в учёбе покажут мне, что в твоём мозгу достаточное количество сознания, ясно? Только упорным учебным трудом ты можешь доказать мне, что мы на равных, чтобы мне больше не пришлось, как ты выразился, водить тебя по лабиринтам и переставлять указатели. Твоя кандидатура — лишь лёгкий каприз, идея, на которой в любой момент могут поставить крест и выкинуть тебя. Ты меня понял, Саске? Твоя единственная задача — сделать так, чтобы этого не случилось».              Интересно, что бы Итачи сказал, узнав, каким образом Саске придётся завоёвывать своё место в этом мире? Какими методами ему придётся пробиться хоть немного ближе к нему… Конечно, Итачи бы это не понравилось. Конечно, Итачи никогда бы не похвалил этого и не оценил по достоинству, ведь его работа — требовать (желательно, невозможного), а не думать над тем, как младший брат этого достигнет.              Поэтому Саске было всё равно. Пускай Итачи однажды узнает. Пускай рычит, колет ледяным взглядом — младшему Учихе уже ни от чего не будет хуже, ведь тогда он скажет Итачи блаженное «я всего лишь выполнял твою волю, брат», и ему, Саске, будет на всё совершенно плевать, особенно в тот момент, когда он будет защищать свою докторскую в высшем свете научного сообщества, а затем купит себе такую же, как у Орочимару, роскошную машину на недавно оформленный революционный патент.              Сухие губы скупо прижались к холодной и будто бы напудренной щеке.              Краткий вздох — и время для Орочимару, казалось, остановилось. Только где-то за стенкой повар прикрикнул на официанта, а затем послышался тонкий звон упавшей на кафель ложки. Сколько лет Орочимару не ощущал чего-то настолько… волшебного? От одного невинного поцелуя он как будто бы забыл собственное имя. Забыл собственную жизнь, и она казалось ему серой и никчемной до этого момента.              Так сколько же лет он не ощущал чего-то настолько волшебного на самом деле?              Кажется, всю жизнь.              На ум пришли глупые вопросы, вроде того, есть ли у этого явления какое-то научное описание? Велись ли по нему исследовательские работы? И как, черт возьми, оно называется? И почему случилось с ним только почти что на старости лет?              Прошли секунды, закончился краткий миг поцелуя. И потерявший дар речи Орочимару тонул в бездонном океане ночи в глазах перед ним, а солнечные лучи, словно созвездия, сверкали в них и завораживали, пленяли, заводили его в ловушку, будто маленького ребёнка.              «Он прекрасен, — твёрдо сформировалась первая ясная мысль в его голове за последнюю минуту. — Прекрасен, подобно падшему ангелу».              Саске смотрел на пленённого собой мужчину, не замечая собственного волшебного воздействия на него, и взгляд черных глаз отчего-то тускнел, помаленьку пропитываясь горьким высокомерием:              — Но только не думай, — тихо, почти что шёпотом заговорил Учиха с равнодушием, — что я наивный идиот. Я знаю, — его глаза колко сощурились, — что ты просто заманиваешь меня. А потом, когда я сделаю следующие шаги, когда начну серьезно тратить на учёбу время и пройду точку невозврата, ты станешь требовать с меня всё больше и больше.              Улыбка Орочимару сейчас, вместо жадного оскала, была несвойственно ему мягкой, вероятно, из-за этой переменившейся атмосферы, из-за этой тишины, близости и волшебности момента: будто они остались одни в этом мире.              — Надо же, Саске-кун, это будет ещё одна интересная вещица в моей копилочке фактов о моём испытуемом: в определенных случаях ты становишься умен не по годам.              «В случаях, не связанных с твоим братцем, полагаю», — добавил мужчина внутри себя.              Саске рвано выдохнул, прикрыв глаза, и встал, возвысившим над собеседником с холодным выражением лица:              — Просто знай, что для меня важнейшим является лишь одно: сколько бы ты ни взял с меня, я получу от тебя намного больше.              И снова этот юноша был прав. Всего лишь секс в представлении Орочимару был дешев: он стоил копейки, а порой и вовсе ничего. По сравнению с тем, что за дорога открывалась перед Саске, по сравнению со всеми этими перспективами, продать в обмен свое тело было действительно неравноценно малым, если ты глядишь на мир через призму расчета и приоритетов.              Наконец-то Орочимару будто бы раскрывал в себе великое осознание, ради чего всё было. Ради чего были все эти перестрелки, предательства, интриги, порох и кровь на руках, ради чего он годами боролся за это место и за эти деньги.              Роскошь давно приелась, весь этот пошлый блеск давно не впечатлял ректора, лишь рябя в его глазах. Годы прошли с тех пор, как очередная покупка его радовала, как что-то материальное могло его насытить, и тогда он вновь и вновь задавался вопросом: «Ну и ради чего всё было?».              И вот, в один момент во всём появился очевидный, легко осязаемый и прекрасный смысл.              Вся жизнь была ради того, чтобы заполучить этого юношу. Чтобы раскрыть в себе это будто бы невозможное для такого человека, как Орочимару, чувство — когда один невинный поцелуй в щёку оголяет изнутри и выворачивает душу наизнанку, запуская в сердце такие фейерверки страсти, каких прежде не дарил профессору даже секс.              — Саске-кун, я хочу с тобой кое-куда съездить.              «Как же удивительна порою бывает жизнь, — размышлял Орочимару, устремив взгляд на роскошные фонтаны за окном. — Из невзрачных коконов рождаются изящнейшие, утончённые и пёстрые бабочки… а внутри красивых и вычурных коконов, подобных тому, какое впечатление о себе создавал Учиха Итачи, нередко кроются мрачные летучие мыши. Хех, — мужчина скривил губы, — странная аллегория: откуда же в коконе бабочки взяться летучей мыши? Но ведь взялась же…».              

***

             Целую неделю Итачи терпеливо ждал, пока с его тела сойдут самые заметные синяки и он восстановит внешне презентабельный вид. Также можно скромно признать, что всё это время он с «пользой» провёл, прячась от случайных встреч с Саске в своей комнате и не делая ровным счётом ничего продуктивного, кроме бесконечных размышлений о Данзо и о том, что он будет с ним делать.              Всё казалось ему понятным и простым, пока он был на эмоциях в день прихода коллекторов, но сейчас же Итачи осознавал, что не понимал, что ему делать с брошенной под нос визиткой. Очевидно, что всё, что он может с ней сделать, — позвонить по указанному номеру, вот только что он должен сказать в трубку? «Здравствуйте, а не могли бы вы рассказать, почему вы сожгли бизнес моей семьи, и не полагаются ли мне теперь какие-нибудь компенсации с этого?»? Смешно.              Итачи, лёжа на своей кровати и глядя на кружевной узор жёлтого пятна на потолке, тяжело и протяжно вздохнул. Сегодня он точно должен был сделать это.              Он взял в руки сотовый телефон, большой палец прошёлся по шершавой поверхности кнопок. Затем Учиха цокнул, раззадоривая в себе всё то, что обычно толкает его вперёд: скрытую злость, тягу обустроить всё, наконец, так, как оно должно быть, и, конечно, мысли о Саске.              Но откуда была злость? Это чувство, казалось, уверенно вело его по жизни и заставляло всегда вставать и двигаться дальше: злость на людское невежество, злость на бедность, злость на отца, злость на себя. Вдруг окунувшись в свой личный чан подобных мыслей, он сам не заметил, как твёрдой рукой набрал номер и прислонил ухо к трубке.              Мучительно долгие гудки с поджидающей неизвестностью ни капли не волновали его, ничего не щекотали внутри, разве что раздражали вынужденным ожиданием. Наконец, в трубке раздался голос — несколько пожилой, с первых нот высокомерный и явно расслабленный:              — Алло.              Итачи сел на постели и сгорбился, упираясь локтями в колени.              — Алло. Это Шимура Данзо?              — Именно, — несколько раздражённо ответили на другом конце провода.              — Позвольте представиться. Меня зовут Учиха Итачи, — юноша встал с кровати, придавая голосу более деловитый и равнодушный тон. — Мне дал вашу визитку человек по имени Мадара. Я был бы признателен возможности встретиться с вами. Обещаю, я не займу у вас много времени.              В динамике ржаво прокряхтел смешок.              — Пацанёнок Учиха, значит… Довольно неожиданно, — повисла недолгая пауза. — Ну, приезжай.               Итачи поспешно схватил ручку и начал записывать на клочке автомобильного журнала диктуемый адрес.              — …сегодня, до шести. Непунктуальные люди мне неинтересны — предупреждаю сразу.              Затем послышались гудки, и Итачи сбросил трубку. Серьёзно? Всё так просто?       Насколько же этот человек был уверен в себе, что так бездумно — будто бы играючи — согласился?               Хорошо хоть Учихе пришло в голову позвонить относительно рано, и он успевал даже помыться. Однако адрес был от него слишком далеко — час езды до города и ещё час по нему, поэтому он предпочёл поторопиться.              Помывшись, он даже поел и попил чай, а после отыскал белую рубашку и презентабельные брюки. Волосы, высушенные феном, были повязаны дешёвой красной резинкой, а карман брюк успокаивающе грела пачка сигарет.              Пора.              Раз уж Итачи предстояла целая поездка в город, он даже раздобыл свой трофейный кассетный плеер с целой историей: прицепился к нему однажды как-то дурной парнишка в подъезде, от которого разило гонором и перегаром за километр, так тот и остался без модного гаджета… Было это очень давно.              Учиха всё хотел продать его, но окружающие предлагали за плеер такие копейки, что проще было оставить себе, хотя мир уже постепенно переходил на CD.              Как и ожидалось, дорога в автобусе заняла час, и всё это время Итачи даже как-то заинтересованно разглядывал проносящиеся зелёные пейзажи, вид на реку, где они гуляли с Саске, железную дорогу… Он понятия не имел, что ждало его впереди.              Он держал путь в бандитское логово, а значит, каким бы ни был расклад, он не мог быть хорошим, но такова была жизнь Итачи — в ней всегда всё было пропитано опасностью, неправильностью, болью и отчуждением. Но где-то вдали всегда маячил тёплый, греющий душу огонёк. Нечто, заставляющее его принимать такую жизнь с легким сердцем и идти дальше, не сдаваясь. И сейчас этот огонёк всё так же горел в душе у Итачи, вызывая всё новые и новые образы в голове: прекрасные заплаканные глаза, слегка поалевшие и припухшие; в злости и негодовании сжатый кулак, тяжелое молчание… потом — убранная далеко на антресоли консоль, пара разбросанных по кухне книг из библиотеки — о химии и биологии.              Он не приходил, не стучался в дверь. Не слышно было, чтобы он даже о чем-то говорил с отцом. Наруто вернулся из своего лагеря, но Саске и с ним не желал общаться. Он менялся на глазах, а Итачи верил, что эти изменения к лучшему. Пора было выйти из наивного и беспечного возраста: этому миру не нужны дети.              Таким Саске нравился ему даже больше — взрослеющим. Становясь сильнее и умнее, он был подобен распускающемуся бутону прекрасного цветка. А более всего радовали мысли о том, что это было только начало. Итачи не знал, каким Саске вырастет, но был уверен, что, кем бы он ни стал, он будет любить его, и, мало того, он верил, что у Саске огромный потенциал на развитие, хотя бы потому, что Саске всё понимал с первого раза.              Саске никогда не нужно было пинать дважды или трижды, чтобы он осознал, что барахтается в болоте, и очень легко было сменить ему курс, по которому он с уверенностью шёл, веря, что брат знает, как лучше. Иначе говоря, Саске был тем редчайшим видом подростков, на кого банальная фраза «хватит с тебя приставки, лучше почитай книжку» действовала безотказно и с первого раза, что было подобно чуду, и от этого Итачи ценил младшего брата ещё больше.              Признаться честно, он даже разок открыл эти его биологические талмуды, и когда понял, что многое не понял, от всей души порадовался: судя по всему, Саске был серьёзно настроен завоевать своё место под огромными хрустальными люстрами Отогакуре, а большего Итачи и желать не смел.              Он готов был стать теми самыми брёвнышками, благодаря которым его хрупкий огонёчек разгорится, и пусть однажды от него, Итачи, не останется ни уголёчка, он счастлив был проживать эту жизнь, зная, что вся она идёт во благо брата.              Многие ли могут так же уверенно сказать, что у их жизни есть смысл?              Вряд ли. А по мнению Итачи, именно это — наличие высшей цели, определяющей твоё существование — делало человека воистину счастливым.              Воистину сильным, несгибаемым, бесстрашным.              И готовым на всё.              

***

             — Я никогда не думал… — неуверенным голосом прошептал Саске, — что это происходит так.              Пальцы невольно коснулись холодной поверхности стекла, и он сглотнул с каким-то тягучим чувством предвкушения.              — Как «так»? — мягко усмехнулся Орочимару, беря в руки планшет, на который крепилась стопка бумаги, и записывая что-то на верхний лист. Какие-то показания вроде сегодняшней даты?              — Это похоже на любовь, — немного хрипло ответил Учиха, и в его голосе будто бы сквозила какая-то отдалённая мечтательность. Профессор с интересом наблюдал, с каким заворожённым взглядом симпатичный подросток смотрел в террариум. — Какая-то не присущая животным нежность.              Орочимару не удержался от тихого скрипучего смеха, сощуривая янтарные глаза и заискивающе склоняя голову при разглядывании подростка, который почти не дыша наблюдал за тем, как в террариуме институтской лаборатории спариваются две серовато-болотистых змеи.              Одна из них оплела тельце другой и медленно, ритмично поглаживала партнёра хвостом и остальными частями тела с совершенной неторопливостью и нежностью.              — Кстати, они оба самцы, — счёл нужным добавить Орочимару, и наконец-то Саске перевёл на него полный внимания взгляд — удивлённый и вопрошающий. — Так один самец утверждает доминирующую роль над другим. Такое случается, когда двое животных одного пола живут вместе. Но ещё любопытно то, что единожды установившиеся роли таковыми и остаются. Например, у нас некоторые лаборанты несколько лет были уверены, что один из наших варанов — самка, так как его всё время оприходовал сидящий с ним в одном вольере другой самец. А вон там, кстати, — мужчина показал на другой угол террариума, где лежало небольшое брёвнышко, а за ним — ещё одна змея, — самка. Как видишь, они оба её проигнорировали и занялись друг другом. Есть предположения, что так они решают между собой, кто первый до неё доберётся. Но лично мне кажется, что эта теория довольно натянутая.              — Удивительно, — не удержал искреннего восхищения Саске. — Наверное, область зоологии и биологии действительно самая занимательная из всех наук… — тихо и серьёзно проговорил он, и для Орочимару было в новинку слышать от такого закрытого человека искреннее мнение о заинтересованности в подобном. Орочимару смотрел на него и ощущал, что будто бы был способен читать его мысли.              Это пришло к нему с возрастом: окружающие люди, особенно молодые, стали для него словно открытые книги. Но этот юноша вызывал особые чувства — заставляющие что-то заржавевшее внутри неприятно скрипеть, но, вместе с тем, дающие надежду, что это «что-то» вот-вот раскрутится, исправится — это было будто бы обещанием вечности.               «"Что же у животных в голове и почему они поступают именно так, а не иначе? — проговорил внутри себя Орочимару, представляя мысли Саске и невольно пытаясь сымитировать его голос. — Что же они чувствуют…" — это всё так наивно, — мужчина вернулся к собственным размышлениям. — Всё написано на твоём лице».              — Я рад твоему энтузиазму, Саске-кун, — довольно проворковал Орочимару, откладывая планшет на рабочий стол. — Но, надеюсь, тебя не постигнет разочарование. Ты должен понимать, что животные — это всё-таки животные. Базовая проблема специалиста порой заключается в том, что он человек, а людям свойственно проецировать свои человеческие чувства на животных, но это не значит, что у них они вообще могут быть похожими на наши. Тебе кажется, что этот самец змеи гладит другого так нежно и заботливо, проявляя свою любовь или хотя бы симпатию, ты видишь в этом что-то высокое, но… — уголки губ Орочимару изогнулись будто бы в некоторой неловкости, когда в глазах отразилось явное лукавство, — надеюсь, я не сильно удивлю тебя, если скажу, что их ссадили только вчера утром, а до этого они не виделись ни разу в жизни?              — Пф, — хмуро фыркнул Саске и отвёл от мужчины взгляд.              — Кстати, невольно на ум приходят мысли о том, что так же порой бывает и с людьми. Есть люди, которые лишь имитируют любовь, как этот самец питона… или мы сами пытаемся разглядеть любовь там, где её на самом деле нет, — как ты сейчас.              — Да я просто сравнил, — огрызнулся Учиха и отошёл от террариумов к письменному столу.              — В любом случае, Саске-кун, раз пошла такая тема, скажи мне, — мягко протянул мужчина, подбираясь к стоящему спиной подростку всё ближе — пока губы не оказались над самым его ухом, а в нос не затёк нежный аромат мужского шампуня с нотками зеленого яблока, — ты сейчас состоишь в отношениях с кем-то?              Саске рвано выдохнул и попытался отшатнуться от оппонента, но в итоге лишь сильнее прижался к столу.              — Ты… — чуть ли не прорычал он, — перегибаешь.              — Если что, мне в принципе всё равно. Я не прошу от тебя никакой лебединой верности. Я верю, что в итоге ты сам всё поймёшь и выберешь одного меня из всех. Но проблема в том, что иногда мы можем попасть под чужую власть… Человек, который сильнее тебя из-за каких-то базовых обстоятельств, вроде опыта и возраста, может навеки привязать тебя и мешать нам. Или он может создавать для тебя красивую видимость любви, спрятанной за доминированием…              — Что за бред… — начал было Учиха, но его оборвали — бледные цепкие пальцы клыками вонзились в плечи.              «Всё-таки… отец, учитель или брат? — взбудоражено процеживал внутри себя Орочимару в нетерпении. — Наверняка это он… это Итачи».              — Тот человек, из-за которого ты попал на мой осмотр когда-то, Саске, — мрачный шёпот будто бы заглушил и шаркающие шаги студентов в университетском парке за окном, и гудение большого системного блока под рабочим столом лаборатории. Юноше чудилось, будто он остался один наедине с этим пугающим, извилистым человеком, наедине с его жадным хищным взглядом холодного золотого цвета, взглядом, которого он не видел, но чувствовал своей спиной. Один во всём мире — птенец перед лицом змеи. — Кто он?              Кусачая судорога прошла по всему телу, и Саске сухо сглотнул.              — Никто.              Орочимару усмехнулся, и смешок этот был похож на хруст костей.              — Так не бывает, чтобы член «никого» повреждал чью-то прямую кишку, мой юный друг.              — Я тебе не друг, — рыкнул Учиха, вновь тщетно пытаясь одёрнуться.              — А, ну да, ты мой любовник…              — И не любовник! — яростно воскликнул Саске и колко полоснул Орочимару лезвием холодного взгляда, оборачиваясь. — Это!.. — он замялся, — не так называется…              Профессор предпочел промолчать в ответ.              Потому что в отведённом виноватом взгляде подростка он увидел отчетливое понимание.              «Любовник».              «Измена».              «Предательство?»               «Ошибка?»              И прочие обрывочные хаотичные мысли читались в нервно дрожащих зрачках…              — Ты поступил правильно, Саске-кун, — пытаясь разрядить обстановку, вздохнул Орочимару и отошёл от собеседника. — В конце концов, никому от этого не будет хуже. Ты строишь своё будущее, и это только твоё личное дело и твой выбор, — Учиха лишь молча сверлил угол кабинета глазами, скрестив руки на груди. — Я подброшу тебя до вокзала, на который приезжает твой автобус…              Мысли путались и не могли сложиться в единое целостное осознание происходящего и даже собственных решений, пока Саске смотрел на солнечно-красочный город за окном автомобиля. Орочимару решил больше не донимать его разговорами и повёл машину сам вместо личного водителя. Иногда Учиха оборачивался на мужчину, и в его голове проскальзывала шальная мысль вроде: «Вот бы и у Итачи была машина».              — …ты сейчас состоишь в отношениях с кем-то?              Действительно хороший вопрос.              Если Саске и состоял в отношениях с Итачи, то это были очень странные, извращенные, больные отношения, какие могут быть только между узником и надзирателем. Он хмуро взглянул на свои запястья, представляя на них холодные черные оковы с длинными, но крепкими цепями, которые постоянно позвякивают, стоит Саске сделать хоть одно движение. Они скрипуче стонут всякий раз, когда Саске поднимает на Орочимару взгляд, когда исполняет его мелкие прихоти, берёт в руки вилку в ресторане…              И так хочется, чтобы наконец-то кто-то отозвался на том конце.              С силой дёрнул бы, потянул обратно, захватил в привычные душащие стальные объятия.              Но на том конце цепей было лишь привычное холодное безразличие, подобное пустоте.