В доме горит свет

ПРИМЕЧАНИЕ! • Фугуки Суйказан — это вот этот мужик, который был начальником Кисаме и приказал ему убить своих: https://naruto.wiki/%D0%A1%D1%83%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD_%D0%A4%D1%83%D0%B3%D1%83%D0%BA%D0%B8 • Миру — это вот эта девушка, которая пыталась подружиться с Кисаме, и которую ему пришлось убить вместе со всей группой: https://vk.com/public149547961?z=photo-149547961_457239132%2Falbum-149547961_273337330 • Самехаду представляю примерно так, может однажды нарисую: https://vk.com/public149547961?z=photo-149547961_457239134%2Falbum-149547961_273337330 _________________________

***

      У Кисаме никогда не было отца. Но о том, что такое «отец», он, порой, думал — в детстве, когда слышал от других детей об их отцах. И тогда одна мысль сразу всколыхивала его сознание: похож ли на настоящего отца Фугуки?              Или, всё-таки, нет?              Отец — это, очевидно, тот, кого ты знаешь с рождения. А Фугуки мать привела на порог, когда Кисаме было пять лет.              Отец — это тот, кто должен тебя наставлять, помогать тебе. А Фугуки всегда запутывал, запугивал, приказывал. Он превращал жизнь пасынка в невыносимый кубик рубика, то и дело бросая ленивое «решай сам», а затем хорошенько ругая Кисаме после «самостоятельного решения». Каждый шаг в лабиринте жизни с отчимом был неверным.              И наконец, отец должен… любить? Сурово, по-отцовски, по-мужски — но любить. Это когда тебе не дадут встать на ложный путь, заблудиться, утонуть в миллиарде противоречивых потоков хаоса, в котором пребывала и до сих пор пребывает эта страна.              Хотя и Кисаме, и Фугуки, и Самехада были одной нации, иммигрировавшей сюда поколение назад, все они считали себя жителями этой страны. Ах да, Самехада…              Кисаме, тягающий небольшие гантели в своей комнате, искривил губы в болезненной улыбке. Снова он вспомнил о ней. Где-то в желудке заскребло теплом, а сердце на секунду обожгло, но после — всё утихло. Как-никак, девять лет он уже знает её, пора научиться спокойно о ней думать. Но как он может, если эта девушка то и дело сводит его с ума, втрое умножая бесконечные загадки его повседневности? С самого первого дня, как Фугуки привёл её на порог квартиры…              Мать Кисаме умерла, когда ему было шесть — многие тогда погибали на улицах из-за какой-нибудь сумочки, вот и её нашли так: заколотую ножом и ограбленную.              Отчим продолжил жить в её квартире, оставив Кисаме с ним. Если что и спасало в период жуткого кризиса, когда денег не платили нигде и никому — это пенсии и пособия, и на имя Фугуки за содержание ребёнка приходила довольно приятная сумма. В детстве Кисаме верил словам отчима о том, что бо́льшую часть этих средств он откладывает пасынку на будущее, и что вообще — Кисаме потребляет в сто раз больше, чем этих «грошей» приходит, но чем старше юноша становился, тем больше понимал, что всё это было обыкновенным враньём.              Как бы то ни было, Кисаме ни на что не претендовал. Что ж, пусть отчим и не был «отцом», пусть забирал и растрачивал пособие, мог ударить, а чаще всего — игнорировал… зато не отдал в детдом. Пускай причина для этого была самая низменная и жалкая…              Но до сих пор Кисаме не понимал, как ему относиться к Самехаде…              Она ворвалась в его жизнь ураганом, даже если шаги её были плавные, плавающие, и она перетекала из прихожей в гостиную ручьём; пускай голос её был мелодичным, а фразы — короткими… все они были цепкими, равно как и её пропитанный азартом хищный взгляд, вгрызающийся Кисаме в самую душу.              Казалось, для Самехады вся жизнь — игра, но когда окружающие называли её инфантильной или пустоголовой, она медленно высовывала чупа-чупс изо рта и манерно произносила, что просто «не грузится и живёт сегодняшним днём».              Когда его полный и высокий, похожий на какого-то зверя отец привёл за порог тогда ещё студентку «педа», первокурсницу, Кисаме, прокручивающий в руках деревянную лопатку для сковороды, так впечатлился неожиданной гостьей, что едва не забыл про овощи, которые тушил. Ему было двенадцать лет, он был в выцветшей потрёпанной серой майке и зелёных шортах, а Самехада всегда носила джинсовое: денимовые мини-юбки, куртки, пиджаки, и, конечно, джинсы сами по себе, но мини-юбка плюс короткий пиджак с какой-нибудь белой или розовой футболкой были её самым обыденным нарядом, и во время их первой встречи она была в нём.              Увидев Кисаме, она улыбнулась, подобно довольной кошке, и ряд треугольных острых зубов сразу выдал в ней его соотечественницу по крови. Хотя обычно людей тумана не тянуло друг к другу, и вскоре стало ясно, что всё, что притянуло Самехаду к Фугуки, военному офицеру, — это различные «ништяки», которыми он одаривал её, несмотря на всю свою жадность. Больше всего студентке нравилось то, что дома у Фугуки был «видик», поэтому она часто приходила к нему после пар, когда хозяина даже не было дома. Кисаме открывал ей дверь.              Она приносила свою кассету с каким-нибудь кино, и Кисаме всегда взволнованно чувствовал себя в эти моменты. Он её немного стеснялся. Или не немного. Очень стеснялся.              Как это часто бывает с детьми, несмотря на то, что Самехада была старше Кисаме всего лет на семь-восемь, он чувствовал между ними то ли стену, то ли пропасть — но неимоверно хотел приблизиться к ней, а девушка же едва ли не носом чувствовала его трепет.              — Купи лимонад, — могла беспечно сказать она, кокетничая взглядом. И как же рад был в те моменты Кисаме, что у него были кое-какие грошовые карманные деньги, на которые он мог ей его купить. Он даже наливал шипящую пузырьками золотистую газировку в пару расписных стаканов, как на праздник, и для них с Самехадой это было в порядке вещей. Маленькая особая традиция.              Фильмы были взрослые. В основной линии цвела любовь, то и дело мелькали поцелуи и постельные сцены, но, к счастью, попадался порой и экшен.              Романтика в беспорядочных VHS-помехах на фоне бледно-бирюзовых тонов сменялась с одного фильма на другой снова и снова. А однажды её губы, накрашенные розовым блеском, прошептали:              — Хочешь?..              Кисаме вдруг отвлёкся от воспоминаний, когда влажная гантель чуть не выскользнула у него из рук. И чего это ему вдруг приспичило рефлексировать по поводу своего прошлого? Может, потому что отец сегодня убрал на антресоль видеомагнитофон? Пожалуй. Вместо «виэйчэсок» теперь они будут смотреть «дивиди». Но это Кисаме решил сам, он сам это предложил.              Будет ли это правильно, он до сих пор не знал, и его сердце металось в сомнении, но всё же внутренний порыв повторял внутри: никаких больше «виэйчэсок».              — Хочешь, я разрешу тебе себя поцеловать?.. — игриво хихикая, ласково прошептала она, когда после долгого романтического кино пошли титры, а за окном давно светила белая луна. Кисаме было тринадцать. — М?..              Кисаме не знал, хотел ли он её поцеловать, или не хотел. Он стеснялся. И боялся. Он ничего не умел. Но когда Самехада что-то говорила, это казалось чем-то бескомпромиссным. Он не думал, что от её предложений вообще есть возможность отказываться.              Он помнил, как мучительно дрожало его сердце, когда его губы уткнулись в липкий блеск, какой мягкой была эта девушка — хотя он нигде её не трогал, лишь немного на неё прилёг, когда она притянула его на себя. Помнил, как его голова закружилась, когда он ощутил теплоту её влажного языка.              — На этом всё, — улыбнулась она. — Я разрешала только поцеловать.              Кисаме, покрасневший и растерянный, хотел провалиться под землю от неловкости этой ситуации.              И до сих пор, даже столько времени спустя, его угнетала эта недосказанность, эта беспечная шалость с неясным мотивом с её стороны, все эти бесконечные размытые намёки…              — Ты мне нравишься больше, чем Фугуки, — прямо сказала она в тот раз, вытирая размазавшийся по щеке блеск. — Но…              Она не договорила и просто ушла.              «Но — что?! Что?» — в который раз раздражённо задавал вопросы Кисаме у себя в голове. Очевидно было, что в её словах таилось «ты ещё маленький», «у тебя нет денег», но вдруг было что-то ещё, что-то такое, что он мог бы сделать? И стоило ему забыть об этом, как Самехада ворошила вновь успокоившийся ил в его сердце, заставляя эти вопросы всплывать. Который раз, который год… Она дразнит, но не отвечает, лишь смеётся… Думай сам, решай сам…              Ему страшно решать.              Отец в его жизни — неоспоримый авторитет. Даже когда Фугуки трахает Самехаду в своей спальне за стенкой, так, что Кисаме всё слышит, это кажется сыну правильным. Он так воспитан.              В этой жизни ему ничего не принадлежит, и что правильно, а что — нет, он до сих пор не знает.              — Пойдёшь работать, — однажды пробасил отец, устроив сыну серьёзный разговор на кухне. Это было за пару месяцев до его исключения из техникума. На столе испускали пар варёные картошины с зеленью, которые, как обычно, приготовил Кисаме. — Хватит тебе сиську мять с этими чертежами. Ими в наше время только подтереться. Зато в бригаде у меня ты пригодишься. Босс мой тоже бывший военный, он сейчас полгорода держит. У нас и деньги платят, и мужиком станешь, вместо того, чтобы со всякой шпаной по гаражам шляться.              Интересно, а Итачи-сан — тоже «шпана»?              Кисаме открыл в тот же вечер толковый словарь и, на удивление, смог найти там определение этого слова: «мелкие жулики и хулиганы». Значит, в некотором смысле они с Итачи-саном и правда шпана.              Кисаме тогда понимал, что, скорее всего, если он пойдёт работать, его отчислят. И Итачи-сана, который так много прогуливает, тоже скоро отчислят. Но хотелось надеяться на лучшее. С другой стороны, где-то в глубине души Кисаме тлел обжигающий уголёк желания, чтобы в случае, если отчислят его, отчислили бы и Учиху. Чтобы вместе тонуть на дно.              Среди пацанов работа на мафию считается профессией престижной, поэтому взялся Кисаме за неё легко. Что конкретно его ждёт, он не знал и думать об этом не пытался. Отчим познакомил его с Данзо. Босс определил его «стажёром» у другого бывалого коллектора — тоже туманника, и тогда Кисаме впервые ощутил, что земля уходит из-под ног, и он всё глубже тонет в вязком болоте: вся его наружность привычно сохраняла спокойствие и диковатую защитную улыбку, но в самых глубинах его душевной организации разрастался панический хаос, на который он, конечно же, старался не обращать внимания.              Всё в порядке. Отец сказал — сын делает.              Всё в порядке. Сейчас время такое. Так делают все.              Люди испытывают боль и плачут на его глазах. Но ничего, Кисаме тоже знает, что такое физические страдания: он знаком и с ремнём, и с колющим колени горохом, да и всякое в жизни бывало. Пусть все знают, что такое боль. Тем более, у Данзо была особая политика, дозволяющая серьёзно мучить разве что всякий сброд. И вообще, чтобы не попасть в такую ситуацию, нужно просто иметь голову на плечах, разве нет?              Кисаме — парень крупного телосложения, который всегда улыбается и разговаривает вежливо, но «клиенты» — как в их организации называют должников — трясутся в страхе от одного его появления: в их глазах плещется такой ужас, как будто они видят акулу. Для него это было в некотором роде забавно. Начальству Кисаме тоже это понравилось: вскоре его стали отправлять на задания одного.              Люди разные, и в то же время — одинаковые.              Кисаме даже не успел заметить, как быстро работа превратилась в рутину из одних и тех же лиц. У должников похожие лживые взгляды, пропитанные ненавистью и неприятием. А у Кисаме одни и те же фразы и одни и те же методы.              Вскоре отчислили и его, и — вау? ура? — Итачи-сана.              В момент осознания этого факта привычная животная улыбка расползлась по его лицу: «Итачи-сан, теперь вы точно шпана».              Об Итачи он старался не думать, как и о других сложных и пугающих его обстоятельствах. Он сам не знал почему, но мысли об этом человеке вызывали стремление бежать от них и, скажем, занимать вместо этого голову работой. Итачи-сан — человек холодный, и в то же время во взгляде его полудремлет ужасающее чудовище, скребущее щупальцами по дну черноты, вздымающее ил и обнажающее кости покоящихся на этом дне скелетов — жертв его прошлого, настоящего и будущего, которых Кисаме отчетливо видел. И в то же время какая-то часть души Кисаме льнёт к образу Учихи, подобно глупому мотыльку, что бьётся об обжигающую лампочку и порхает вокруг неё, не в силах остановиться. А видеть себя глупым мотыльком страшно, неприятно и непонятно. Кисаме больше всего ненавидит, когда всё непонятно. Ему наоборот нужно, чтобы в жизни всё было просто и чётко. Поэтому Кисаме попросил выкинуть видик и купить DVD, поэтому Кисаме запечатывает мысли об Итачи всякий раз, когда они всплывают в зачатке.              Когда его старая компания вдруг дружно собралась на речной отдых и Пейн строго наказал сперва заехать ещё и к Итачи, Кисаме остался в машине, сам не зная, почему. И каково же было его удивление, когда вместе с толпой приятелей, выходящих из подъезда, Хошигаки увидел ещё одного едва знакомого ему парнишку рядом с Итачи — очевидно, его младшего брата.              У самого Кисаме отродясь никаких сиблингов не было, поэтому всё, связанное с этой темой, он никак не понимал и не обдумывал. Более того, ему всегда казалось, что младшие братья и сёстры — это бремя, которого никто не хочет.              — Саске — очень умный парень, — сказал Итачи тогда в машине. — Он получит престижную профессию, которая будет востребована на рынке труда.              Кажется, для Итачи-сана Саске не был нежеланной ношей. Возможно, в некоторой степени Кисаме его понимает: он бы тоже был рад заботиться о ком-то. Ну, какими-то простыми выработанными алгоритмами. Ему хотелось бы однажды сказать кому-то не стоять под дождём, чтобы этот кто-то не простудился. Вот что-то такое, элементарное. Но для Итачи-сана его младший братишка — целый жизненный проект, в котором он будто бы прорабатывает маркетинговые стратегии, корпоративные ценности и задачи. Такому патронажу Кисаме откровенно… завидовал. Серьёзно, это мальчишка живёт и в ус не дует, за него всё решают, причём не тяп-ляп, как Фугуки это делает с Кисаме, а со всей любовью и заботой, с искренним усердием. И благодаря этому мальчишка закончит школу с отличием, поступит в хороший институт, найдёт престижную работу, добьётся успеха, в то время как Кисаме, которого никто нормально не направил вовремя, будет… Да он даже понятия не имел, что с ним будет. Застрелят где-нибудь, вот и всё.               — Вряд ли у него это получится, если старший брат всю жизнь будет заканчивать за ним предложения, — Кисаме произнёс это тогда с усмешкой, сам не успев понять, как едкие соскользнули с уст. Ну, во-первых, он просто в самом деле рассматривал такую вероятность. За него вот тоже частенько в детстве Фугуки заканчивал предложения — о том, что его сыну надо и не надо. Так себе метод воспитания. А во-вторых… черт с ним, что там во-вторых…              — Не суди о людях так просто, — раздражённо фыркнул Итачи в ответ. Глаза Кисаме резанул взгляд оппонента в стекле заднего вида. — У Саске большой потенциал и без меня.              Глупость. И чего Итачи-сан так возится с этой соплёй? По наглым глазам этого пацана ведь видно, что он и спасибо никогда не скажет. И ещё это «не суди о людях так просто»… Да самому-то Учихе только дай волю, он каждому прохожему характеристику напишет, он и Кисаме характеристику давать не забывает — в общем, в своём глазу бревна не заметит, а у других все соломинки выбирает, ага. Но Кисаме за всю жизнь лучше всего запомнил одно: лучшая защита против Итачи — это не полемика, по которой у Учихи чёрный пояс, а улыбка и ирония.              — Ой-ой, страшно. Только не убивайте, Итачи-сан.              Больше никакого Итачи-сана, хватит. Эта встреча была последняя для их коллектива, как последний судорожный вдох подыхающей на суше рыбы — скоро их пути разойдутся, общих тем не останется, все забудут друг о друге. А Кисаме забудет про Итачи.              В конце концов, с такой работой и имя своё забудешь — на это надеялся Хошигаки, откладывая гантели и собираясь на работу. Через пару часов он убедился, что особенно сильно забыть своё имя хочется в такие дни, какой был у Кисаме сегодня, когда всё неожиданно выбивается из привычного ритма, когда рушатся на корню все давно выработанные и утверждённые тезисы, и ты ощущаешь себя беспомощным, понимая, что вот сейчас, с таким необычным человеком, которого и язык не поворачивается назвать «клиентом», — никакие прежние наработки недейственны.              Её улыбка была искренней и светлой, такой, что сердце Кисаме, стоящего с чемоданом на пороге её съёмной квартиры, вдруг испугалось и задрожало.              Он совершенно не помнил свою мать — скорее, он просто выдумывал себе воспоминания о ней, — но был уверен, что если бы она была жива, она бы улыбалась именно так.              «Вы проходите, проходите, — нежно повторяла Миру, приглашая Кисаме в дом. — Вы не поверите, но мне на работе выдали зарплату пятнадцатью банками кофе, и я теперь всех отпаиваю кофе», — она говорила это с таким весельем, как будто в том, чтобы выдавать зарплату банками кофе, не было ничего необычного и возмутительного, хотя сам Кисаме о такой ахинее не слышал, наверное, уже лет десять — с тех пор, как разгар разрухи в стране пошёл на спад. Такая солнечная и тёплая…              Будто бы совсем не понимала, в какое дерьмо с непомерным кредитным долгом она вляпалась.              От вопроса о том, откуда на ней повисли такие цифры, она всё время отмахивалась, отшучивалась и отводила болезненный взгляд к окну, обнимая себя руками в тёмно-синем вязаном свитере с красной полосой на уровне плеч.              Её отец год назад умер после долгой борьбы с болезнью, и его квартира досталась не только ей, но и его жене и детям от последующего брака, поэтому продать свою долю ради хотя бы частичного погашения задолженности она не может, не может даже просто там проживать. Её мать давно умерла и не оставила после себя никакого наследства.              — Не волнуйтесь. Я этот фотоаппарат продам, и тогда появятся деньги, — мягко проговорила она, когда в очередной раз одним алым вечером Кисаме оказался у неё на кухне. В её руках была старая черно-белая фотокамера с литым алюминиевым корпусом. Так вот почему у неё лампочка в ванной была покрашена красной краской. — Я раньше думала, что вот возьму его, буду делать фотографии, и так все долги отдам… Ну, буду людей фотографировать или свои композиции в журналах публиковать… Но это уже никому не нужно: в каждой семье цифровые фотики есть. Щёлк — и всё, ничего проявлять не надо, потеть два часа над этими плёнками…              «И именно поэтому никто и не купит у вас этот фотоаппарат», — с некой обидой на саму жизнь подумал Хошигаки.              — Это так сложно — проявлять плёнки? — спросил Кисаме с искренним интересом, покручивая в руке чашку кофе. У него дома был сперва плёночный фотоаппарат, но проявлять плёнки Фугуки отдавал в салоны, а потом, как только появились цифровые фотоаппараты, Самехада выпросила такой, и затем Кисаме уже приходилось просто относить в печать фотографии танцующей и кушающей торт любовницы отца.              — Я бы сказала, это очень волнительно, увлекательно… Тонкая работа, это правда. Но оно стоит тех эмоций, которые получаешь в конце. Кстати, Хошигаки-сан, можно… — с робкой, но светлой улыбкой обратилась она, — я вас сфотографирую? У вас такой колоритный образ… Мне давно хотелось вас запечатлеть.              Какая глупость. Гораздо логичнее было бы фотографировать именно её, а не какого-то паршивого бандюгана. Но разве Кисаме мог отказать этому невинному капризу? Может, он просто ничего не понимает в искусстве.              Позировал он довольно скованно, так и не снимая своей черной кожанки — на фоне серой кухонной плитки, покрытой плёнкой запёкшегося жира. Сверху в кадр попала сушащаяся на верёвке клетчатая рубашка, но об этом они узнают только через несколько часов — когда, наконец-то, проявят плёнку. Вместе.              — Нельзя, чтобы в комнату просочился хоть один лучик света, — прошептала Миру, и Кисаме, стоявший в тёмной ванной, почувствовал рукой её тёплый бок. В груди сдавило от необъяснимого волнения. Он не мог разглядеть ни малейших очертаний предметов вокруг и боялся лишний раз пошевелиться, зная, что вокруг множество колбочек с реактивами и прочая необходимая атрибутика.              — А почему шёпотом? — прошептал парень в ответ, и Миру засмеялась:              — Не знаю, просто!              Девушка с энтузиазмом рассказывала ему, что и как она делает на данный момент в кромешной тьме, а мысли Кисаме разрывались между неловкостью, постыдной толикой возбуждения и искренним интересом к тому, над чем она «химичит».              В какой-то момент сознание обожгла пугающая мысль о том, что вот эти моменты с Миру — самые тёплые, самые счастливые в его жизни… И он сам не знал, почему это осознание так волнительно настораживало.              — Простите меня, Хошигаки-сан… — каким-то странным, хриплым голосом вдруг проговорила девушка, глядя в окно на пламенный закат. Кисаме оторвался от рассматривания висящих на прищепках мокрых фотографий и обратил на неё взгляд. Бордовый свет мягко очерчивал профиль её усталого, печального лица. — У вас наверняка будут проблемы от того, что я никак не могу заплатить… Что уж там, мне едва хватает на еду… А я занимаюсь всякими глупостями. Я решила. Буду искать новую работу. С этой мне просто обидно было уходить: уже ведь третий месяц не платят, и если я уйду, то ничего не заплатят точно. Вечно нас кормили обещаниями, что вот ещё чуть-чуть, и зарплату дадут. Но видимо, не остаётся другого выбора. Я уже присмотрела пару объявлений в газете. Официантки где-то нужны, например…              Кисаме пообещал себе, что завод, на котором она работает, он обязательно запомнит. И однажды припомнит, где надо и кому надо.              Сколько раз они встречались после этого? Может, четыре? Или шесть?              Всего ничего.              Но Кисаме отчего-то чувствовал, будто ближе неё у него человека нет. Как так получается, что порой едва знакомый человек кажется тебе роднее тех, кого знал всю жизнь?              Он заходил в полдень воскресенья на пять минут, а оставался до вечера.              Он приходил за деньгами — уходил с фотографиями.              Спасибо Самехаде — благодаря ей Кисаме знал почти все любимые фильмы Миру. Правда, самой Самехаде они обычно не нравились. В любом случае, на самом деле даже без знаний о кино, с Миру всегда было о чем поговорить, потому что она с таким блеском в глазах могла рассказывать о, на первый взгляд, скучных и обыденных вещах — например, о тонкостях работы оператором конвейерной линии, — что сложно было не заслушаться. Видимо, именно слушатель ей и нужен был, причем такой, как Кисаме.              Кисаме и сам всегда был не прочь поговорить с кем угодно, но с Миру будто набирал воды в рот и становился нем как рыба — он прекрасно понимал, что человек он пугающий и мрачный, и то, что он может говорить при такой девушке, будет неуместным в её атмосфере нежности и света.              Вместе с солнечным теплом в душе нарастало тревожное, леденящее чувство. Ведь Кисаме прекрасно понимал, что так не может продолжаться вечно.       

      

***

      Это был обыкновенный будний день в жизни Кисаме — такой же, как и все остальные. С утра он получил распоряжения от Фугуки, который ещё за пару лет до Кисаме по общим с Данзо военным связям внедрился в его бригаду и стал начальником у пасынка и других коллекторов. Днём Кисаме побыл охранником на подписании какого-то договора, вечером пошёл по записанным в блокноте адресам напоминать некоторым гражданам об их долгах, а после отправился к Шимуре, чтобы доложить о проделанной за день работе. Не было ничего неожиданного в том, чтобы в особняке босса встретить Фугуки — на той половине дома, где нередко ошивались приближённые, а в подвале был гараж и комната для допросов.              Вид у него был повседневно-деловой, и Кисаме сразу понял, что отчим просто хочет дать ему новые указания на завтра или сказать какую-нибудь другую незначительную новость, за этим и остановил его прямо в широком коридоре. Кисаме всё ещё не мог привыкнуть к местному роскошному интерьеру с лепниной да вазами, хотя в этой части дома Данзо этого добра было намного меньше, чем в главной.              — Слушай, Кисаме, — заговорил отчим устало и непринуждённо, будто просто хотел выдать информацию и пойти дальше. — Мы тут с боссом подумали-подумали и решили сбросить некоторых должников, с которыми совсем туго. Вот тут я тебе написал список, к кому ходить больше не нужно, — мужчина неторопливо протянул парню вырванный из блокнота листок. — Кроме тех, что с галочками — они пускай откупятся квартирой. Только к ним надо прийти и пояснить. У этих граждан долги чуть больше стоимости самого жилья, но босс уже придумал, как извлечёт из недвижимости выгоду. Долги остальных же будут проданы кому-то помельче, они о репутации своей не парятся. Особенно девчонкам мелкие бригады быстро находят применение, — в этот момент Фугуки гаденько хрюкнул, сузив и так маленькие глазки. — Здорово, наверное, там работать, но вот будущим мэром их глав выберут вряд ли, а значит, и перспектив там нет. То ли дело господин Данзо. Я в жизни не видел, чтобы кто-то относился к выборам так серьёзно, особенно учитывая, что до них ещё жить и жить.              Кисаме боялся смотреть в листок и в то же время стремился прочесть имена как можно скорее в надежде на чудо, на мизерный шанс, что Миру в этом списке не будет.              Его сердце упало.              Фугуки беспечно продолжил:              — Ну что мы тут встали в проходе, пойдём уже к холлу, нам же по пути. — Он пошёл дальше, и Кисаме в полной прострации интуитивно последовал за ним. Отчим не замечал на юноше каменного выражения лица. — А знаешь, что они с девчонками делают? Эх, зря я тебя послушал и видик убрал, у меня как раз кассета была. Можешь как-нибудь глянуть, только ни в коем случае не при Самехаде…              Кисаме было мучительно слушать, но разум судорожно выхватывал и прижимал к болезненно стучащему сердцу каждое слово. В то время как лицо его всё так же оставалось бледным и каменным. Смятая в руке бумажка пропиталась холодным потом.              За воротами он промямлил что-то про дела, сел в свою рабочую машину и долго сидел в ней, глядя, как летнее небо потихоньку темнеет, а улицы заволакивает промозглая синева.              Кассету эту он как-то раз смотрел. Не знал, что на ней; думал, обыкновенная порнуха. Но то, что это было не так, он понял с первых минут. По глазам, полным искреннего отчаяния, истошным крикам жертвы и по тому, как её били, чтобы она замолчала. Это были не постановка и актёрская игра. Это был очередной акт зверства, который нередко мог случиться в этой стране с кем угодно, кому недостаточно повезло, и порой случается по сей день. Он выключил видео, сам не зная, что испытывал от просмотра. Сколько людей он избил, скольким ломал руки и рёбра?              И получал ли он удовольствие в тот момент? Определённо.              Но те люди не нравились ему. Какие-нибудь пропитые мужики или потерявшие последний разум наркоманы, которых ни капли не жалко.              Однако происходящего на видео он не понимал.              И теперь, когда представлял на месте той девушки Миру…              И ведь даже если на продаже кассет с ней ублюдки заработают много, это не покроет весь долг. Что ещё они сделают с ней? Продадут на органы? В рабство?              Это походило на бред, но кто знает… Ведь долг никуда не денется, и надо же будет ребятам как-то вытрясти из неё всё. С большей вероятностью отправят в бордель, конечно. В какой-нибудь закрытый на замок подвал для избранных. Напротив её имени было написано имя заведующего бригадой, которой её «продали» — Морино Ибики. Единственное, что Кисаме слышал о нём — это множество слухов о его страсти к садизму и выдающихся способностях в допросах и пытках. Едва ли такой будет гнушаться ещё и борделем: вероятно, будет и то, и другое.              Сказать ей бежать? Но куда она убежит? Это всё не так просто. На побег нужны деньги, много денег. И даже если Кисаме отдаст ей все свои сбережения… Он был уверен, что её найдут. Может, попробовать сбежать с ней?              Ха-ха.              Кисаме широко улыбнулся, обнажив треугольные зубы и вдавливая руку в лоб.              Ну конечно же, никуда она с ним не убежит! Ведь даже эта глупышка прекрасно знает, что все её долги перекинутся на семью её покойного папаши, у которого жена и дети! А зная её… Она после такого спокойно спать не сможет.              Да и вообще, он за всю жизнь видел её шесть раз! Шесть чертовых воскресений! С чего бы ему спасать её? С чего бы ему ввязываться во всё это дерьмо?!              Чёрт!              Кисаме рыкнул, вдавил сцепление в пол, повернул ключ и завёл двигатель, сжимая одной рукой руль. Вот бы ему хоть кто-то подсказал решение этой дилеммы!              Он так ненавидел что-то решать!              Но ему же уже сказали: никогда не приезжать к ней больше. Так почему же он несётся по вечерней дороге среди размытых огней фар, так и норовя успеть проехать на каждом мелькающем светофоре?              Это был час, когда жители уже давно вернулись с работы и забили машинами почти всё парковочное пространство перед домом, но, к счастью, Кисаме нашёл, куда втиснуться во дворе. Меланхоличная синева заволокла собой опустевшие улицы, и сквозь неё на парня молчаливо смотрели лишь горящие жёлтым светом редкие окна домов — по пять-шесть неспящих на этаже. За углом послышались пьяные улюлюкания и смех какой-то компании. Кисаме ровным шагом прошёл до подъезда и в нём поднялся на нужный этаж, неторопливо переставляя ноги на каждой ступеньке.              Наконец, он оказался перед нужной дверью, обитой коричневой «кожей» — дерматином. Рука привычно потянулась к звонку, но почти нажав кнопку, он остановился.              В голове был душный туман из хаотичных чувств и неясных мыслей, и Кисаме уже сам едва наблюдал за тем, что делают его руки, а с другой стороны он словно совершенно чётко и осознанно орудовал ими — шурудя отмычками в замке.              Дверь легко поддалась, и Кисаме ступил во тьму уже знакомой ему однокомнатной квартиры.              Стараясь быть как можно тише и аккуратнее, он снял обувь в коридоре и прошёл гостиную, где стоял диван, на котором, как догадывался Кисаме, всегда спала Миру.              Глаза постепенно привыкали к тьме, а в окно лился оранжевый свет фонарного столба, прореживающийся тёмным силуэтом узорчатого тюля. Парень вглядывался в мешковатые очертания одеяла на диване, почти не дыша. Сердце его колотилось, как бешеное, в то время как состояние его сменялось то холодной решимостью, то трепещущей растерянностью.              Неожиданно раздался мягкий женский голос, и Кисаме вздрогнул:              — Хошигаки-сан.              Она произнесла это утвердительно, интонацией приветствия. Молодой человек был ошарашен, будучи в полной уверенности, что хозяйка квартиры лежит к нему спиной. Он не видел её лица.              — Только такой бандит, как вы, мог прийти сюда посреди ночи, взломать замок… но при этом снять обувь на пороге, — пояснила она свою догадку с какой-то отчаянной, меланхоличной иронией, и даже в её голосе Кисаме отчётливо видел её мягкую улыбку.              Незваный гость растянул губы в привычной дикой ухмылке. Как же он сглупил. Это действительно слишком на него похоже. Армейское воспитание?              Миру продолжала лежать, глядя в спинку дивана.              — Сколько раз мы встречались с вами? — вдруг вопросил Кисаме в своей доброжелательной, но пугающей манере.              — Четыре, — тихо ответила девушка.              — Значит, всё же четыре? — горько усмехнулся Хошигаки. — А я уж было подумал, шесть.              Ненадолго воцарилась тишина, которую нарушало лишь странное шуршание, природу которого Миру не могла понять точно, но было похоже на то, что вторженец что-то надевает. Перчатки?              С замиранием сердца она вновь слушала его неторопливый скрежещущий голос, что начал размеренно вещать:              — Четыре — в самом деле слишком мало, даже если на какой-то момент мне показалось, что для меня эти дни были всей жизнью. — Кисаме размял пальцы в кожаных перчатках. Губы всё так же обнажали острые треугольные зубы в улыбке. — Когда-то один вечер с Самехадой за просмотром «Красотки» казался мне вечностью, но он закончился. Если всё рано или поздно заканчивается, не лучше ли заканчивать самому?              Половицы скрипнули под тяжёлым весом шагнувшего к дивану гостя, и прежнее оцепенение и меланхолия окончательно сошли с девушки, которая не двигалась с того самого момента, как услышала шебуршание в замке и снятие обуви в коридоре. Её мышцы резко напряглись, чтобы перевернуть корпус и вскочить с дивана, но большая и мощная рука схватила её плечо и придавила обратно, вдавливая девушку лицом в подушку и переворачивая животом вниз.              Неистово бьющееся сердце вдруг пронзила молния боли, и Миру в шоке распахнула глаза, вместе со вскриком выплёскивая изо рта кровь. Красное пятно расцвело на бледно-бирюзовой подушке под её лицом.              — По… чему?.. — хрипло выдавила она, содрогаясь и теряя последние остатки жизни.              Этот вопрос громче всех звучал в её голове среди прочего панического хаоса. Почему он вдруг пришёл среди ночи… почему он вдруг её… убил?              Кисаме понимал, что отвечать уже не было смысла: когда он вынул охотничий нож из чужого тела, оно даже не вздрогнуло.              …На том свете он ей обязательно объяснится.              Не ощущая в своём сознании ни единой частички себя, Кисаме взял край серого одеяла и очистил им оружие, после чего поместил обратно в ножны. Силы вдруг покинули его, и он медленно сел, сгорбившись рядом с бездыханной девушкой. Бешено стучащее сердце оглушало его настолько, что он не мог ухватиться ни за единую мысль в своей голове.              Это было не первым его убийством — Кисаме за несколько месяцев опустился глубоко в криминальном болоте. Но прежде он забирал жизни в пылу перестрелки на неудачных переговорах, стреляя в агрессивного врага — очередного грязного бандита. Никогда ему не доводилось забирать жизни невинных людей.              Но это, пожалуй, было лучшим подарком для неё, разве нет? В конце концов, она всё равно бы скоро умерла, только перед этим прошла бы через множество ужасов.              Казалось бы, чем она это заслужила? Как так вышло?              Вновь звериный оскал сверкнул на лице Кисаме: видимо, где-то ей в этой жизни крупно не повезло. А без везения сейчас никак нельзя.              Он поднялся с дивана и нашёл выключатель. Желтизна ослепила парня на несколько секунд, но вскоре он спокойно осмотрелся в комнате. Первыми в глаза бросились таблетки среди всякого фантикового мусора на табуретке подле дивана. Рука в черной коже так и сяк повертела блистер, но название лекарства ничего ему не говорило. Затем он поднял глаза и увидел висящие на прищепках чёрно-белые фотографии под потолком. Его и так болящее сердце сжалось ещё сильнее, когда он увидел среди изображений городских пейзажей собственный силуэт на фоне кухонной плитки. Была ещё одна фотография — как он сидит у окна. На других фото были машины, дети, речка Нака, банка кофе со странного ракурса снизу, конвейерная лента…              Кисаме торжественно забрал все плотные листы её черно-белых картин, подобно военному трофею, даже если ни черта не смыслил в искусстве фотографии и помимо него самого эти фотографии никто и вовсе искусством не считал. В конце концов, он очень хотел их забрать. А фото с ним — и вовсе улика.              На полу рядом со шкафом валялись очевидно случайно выпавшие белый носок, потемневший в пятке, и зелёный лифчик. Видимо, покойной хозяйке было невмоготу убирать их, особенно учитывая, что она не ожидала гостя.              Больше Кисаме ничего интересного в гостиной не приметил и отправился на кухню. Там он нашёл инструкцию от препарата, который вертел в руках прежде. Таблетки оказались рецептурными антидепрессантами.              Дикая улыбка на лице Кисаме расцвела ещё шире: кто бы мог подумать, что эта жизнерадостная девушка принимает антидепрессанты. Теперь Хошигаки казалось, что он нашёл ещё один пазл в картине понимания Миру. Он представил себе, как всякий раз после того, как она закрывала за ним дверь с сияющими глазами, её блеск мгновенно тух, стоило защёлкнуться замку. Она медленно брела в зал с ничего не выражающим усталым лицом и садилась на диван, закидывая голову на спинку. И долго сидела так, глядя в потолок и думая над тем, что делать. Утирала скупую слезу, понимая, что руки уже не поднимаются для того, чтобы пытаться искать очередную работу. Что она устала бороться, что она не понимает, как всё так вышло. Вновь и вновь прокручивала свою жизнь, жалея об опрометчивых решениях. Кисаме отвлекал её от личного ада, поэтому она радостно удерживала его до позднего вечера. Если бы он хоть немного надавил в нужную сторону — она бы согласно легла с ним в постель.              Но Кисаме только при друзьях строил из себя альфа-самца и варварского захватчика согласных женских тел на вписках. В конце концов, он прекрасно понимал, насколько важен среди пацанов так называемый «авторитет», и подобные речи выходили у него сами собой.              По правде же, перед Миру он то и дело робел, как заяц, лишь внешне стараясь сохранять невозмутимый облик. Более того, у него не было желания совершать в отношении неё подлые поступки. Он ждал её инициативы, а она, видимо, ждала его.              Но он не заслуживал такой девушки, как она, он даже думать об этом не мог — от этого всего безумная улыбка будто намертво застыла на его лице, не сходя вплоть до того момента, как он сел обратно в машину.              Когда он очутился за рулём, уголки его губ медленно опустились, и цветущая кислой дикостью улыбка завяла, подобно иссохшему цветку. Его глаза-жемчужны уставились бессмысленным взором в никуда.              Душа будто бы пыталась слиться с окружающей реальностью, притвориться, что её нет, и исчезнуть. «Он никого не убивал, ничего плохого не произошло, и его жизнь не так ужасна» — как же хотелось хотя бы на минуту в это поверить… Но вместо этого он просто сидел в ступоре, не шевелясь ни на миллиметр.              Через какое-то время постепенно душа Кисаме — ослабленная, дрожащая — начала шевелиться, и каменные руки стали выполнять привычные движения, чтобы завести машину и поехать.              Кисаме был почти полностью уверен, что ему удастся увильнуть от карающей руки закона, поэтому страх попасть в тюрьму его почти не беспокоил. Новая контора, которой перепродали долг Миру, его тоже не волновала — теперь коллекторы просто переключатся на семейку её отца, мачеху, которая изжила падчерицу из её же квартиры.              Завтра будет новый день — такой же бессмысленный, как все остальные. Он не знает, куда бредёт по этой извилистой и скользкой дороге жизни, окутанной густым туманом.              Он никчёмный человек. Таким людям, как он, лучше было бы вообще не рождаться.              Эти мысли укрепились в голове Кисаме настолько плотно, что будто бы стали для него отравляющей, съедающей душу религией.              Но как же сильно он мечтал найти религию, которая его спасёт…              

***

      На самом деле наивно бы было полагать, что даже в их сумасшедшем мире можно убить человека, и с этого не будет никакой ряби на водной глади повседневности, особенно если этот человек — крупный должник. По сути, долг Миру был перепродан, однако обнаружившим её труп коллекторам несложно было сложить два плюс два и заподозрить коллекторов прошлых, более того, со стороны это походило на подлую аферу: будто бы Миру сначала убили, а потом продали её долг. Заслышав такие слушки среди коллег, Кисаме, наконец-то, серьёзно заволновался о своём здоровье. И почему ему раньше в голову не пришло, что исход вполне может оказаться именно таким — крайне неблагоприятным? Мозгов как у рыбки.              Когда Данзо вызвал Кисаме к себе на ковёр, тот уже мысленно попрощался с Самехадой и пожелал ей вместе с Фугуки отправиться к нему на тот свет поскорее, только пускай отчима сунут в другой корпус ада.              Когда Кисаме мокрой от пота рукой взялся за холодную дверную ручку в позолоте и вошёл в кабинет шефа, его сбило с толку совершенно спокойное выражение лица Шимуры: такое же мрачное и тяжелое, как всегда, но не яростное. Он не знал, то ли ему от этого волноваться, то ли облегченно выдохнуть. Вообще, жизненный опыт показал ему, что вот в таких мутных ситуациях в тени водорослей всегда таится что-то зубастое и с мощными челюстями. С таким спокойным выражением лица Данзо может сделать что угодно.              — Чем тебе не угодила девчонка, Кисаме? — без лишних вступлений заговорил босс, и Хошигаки сжал кулаки. — Из-за тебя у нас теперь серьёзные проблемы. Присаживайся.              — У неё остались родственники и доля квартиры, на которой они проживают, — ни с того ни с сего хрипло заговорил Кисаме, садясь за стол, перпендикулярно приставленный к столу шефа. — Поэтому я не думал, что это доставит проблемы. Приношу свои извинения.              Он не видел смысла отпираться. Его вина была очевидна.              — «Не думал»… — с едкой иронией повторил Шимура, кривя уголок губ, отчего пара морщин обрели складки и явили четкий контур. — Кисаме, мне казалось, ты и сам прекрасно понимаешь, что думать — это не твоя стезя. Тебе бы стоило положиться на кого-то, кто умеет это делать лучше. Без обид, сынок, твоя сильная сторона — это смелость и исполнительность. И поэтому для меня ты всё ещё ценен — ты обладаешь великой мощью, которую разве что кто-то должен правильно направлять. Определенно, ты не должен работать один. Пожалуй, я подыщу для тебя напарника.              Кисаме находился в смешанных чувствах. Очевидные оскорбления отчего-то не сильно его задевали. Всё-таки, почти любое спасение из пасти смерти несёт за собой облегчение, даже если этим спасением является то, что тебя держат за дурака.              Но в конце концов, ладно бы его сравнили с кем-то действительно умным, однако неужели весь этот сброд шестёрок, что его окружают — лучше, чем он сам? Бред!              — Конечно же, из большинства тех идиотов, которых ты и так видишь каждый день, никто не подойдёт, — будто прочитав его мысли, добавил шеф. — Знаешь, пока что подумай над напарником сам. Может, выберешь себе кого-нибудь.              Контраст эмоций накалялся внутри Кисаме всё больше. Его вообще сегодня кто-то убивать будет? Или его будут просто унижать, а если его собрались унижать, то как ему реагировать? Кисаме, конечно, в самом деле воспитан по-армейски и отличается исполнительностью, но как же он чертовски ненавидит, когда его втаптывают в грязь!              Он должен найти кого-то, кого посчитает умнее себя и доверит ему шефство над собой? Может, ему ещё и ботинки чьи-то облизать прикажете? Его чертовски недооценивают, если думают, что он искренне проглотит всё это дерьмо. На словах, конечно, он, как обычно, с хищным добродушием кивнёт и отдаст честь, но на деле… Неважно, кого он выберет своим напарником — он сам его прогнёт.              — Теперь перейдём к делу, Кисаме, — серьёзно заговорил Данзо, опираясь локтями о стол. — Ты же не думаешь, что тебе так просто спустят с рук твою прихоть? Очевидно, что придётся отработать прощение, а хотя… — шеф невинно поднял брови и склонил голову, делая мрачный голос слегка улюлюкающим, отчего у Кисаме застрял ком в горле. — Это и отработкой-то не назвать… Уверен, ты и сам будешь рад выполнить задание. — Данзо сцепил руки в замок и выдержал долгую, гнетущую паузу, гипнотизируя подчинённого глубоким взглядом. — Скажи мне, Кисаме, ты ведь понимаешь… что твой отчим, Фугуки… по натуре своей предатель?              Парень непонимающе нахмурился, теряясь. В общем и целом возразить ему было нечего: Фугуки в самом деле был скользкой тварью и гадким типом, не заслуживающим доверия. Но его пугала сама неожиданность темы и непредсказуемость того, к чему Шимура клонит. Он предпочел тактично промолчать.              Данзо наклонился вбок и выдвинул какой-то ящик у себя в столе, после чего достал оттуда папку и положил её перед Кисаме.              — У меня появились доказательства того, что Фугуки параллельно работает на наших конкурентов. Более того, копая на него, мы обнаружили и другую совершенно неожиданную информацию. Но я предупреждаю, что тебе будет очень тяжело услышать это, Кисаме…

***

      В этот раз Кисаме не мчался по дороге, оставляя размытые красные полосы света фар и скользя шинами по мокрому покрытию — нет. Может, за пару дней после случая с Миру он повзрослел, а может, его шок и ненависть были столь сильны, что вязкими миазмами сковали всё тело и разум, делая его неторопливым, едва поворотливым и необычайно холодным.              Он плыл через перекрёстки и разные улицы сквозь дождь, ощущая себя большой акулой в океане, размеренно дрейфующей по принадлежащему ей водному миру.              Всё было так очевидно, но он, вероятно, боялся смотреть в глаза правде и видеть её. Боялся всерьёз задуматься над этим и просто проверить, убедиться… А теперь…              Смешно, что маршрут, который он повторял из года в год больше двадцати лет, теперь казался ему таким незнакомым. Как будто Кисаме направлялся вовсе не домой, как будто не на этой улице он жил всегда, как будто не знает бабулек на лавочках и соседку с овчаркой на поводке. Еле как он выдавил из себя «здравствуйте» и скорее пошёл дальше, но уже оказавшись в подъезде он вновь замедлился и каждый шаг делал столь размеренно, как не делал на этой лестнице никогда — разве что когда в десять лет порвал дорогие штаны и очень-очень не хотел возвращаться…              Но в этот раз он жаждал встречи. Как никогда.              Он положил руку на холодную железную дверь своей квартиры. Да, своей квартиры. Фугуки здесь никогда ничего не принадлежало по праву.       Зашёл и разулся, но не как обычно. Как будто бы он иначе закрыл дверь, иначе снял и поставил обувь, всё иначе.              Кобура то ли жаром, то ли холодом обжигала рёбра, и Кисаме уверенно достал пистолет с глушителем, который дал ему Данзо. В этом пистолете вся конструкция подразумевала упор на минимизирование шума, и Кисаме прежде никогда из такого не стрелял.              Плавными шагами хищника он проплыл в гостиную, где на диване праздно развалился Фугуки в обнимку с Самехадой. Потягивая пиво, он смотрел какую-то глупую передачу, и его охмелевшее весёлое лицо потемнело от злости, когда Кисаме демонстративно закрыл собой телевизор.              Отчим уже хотел было что-то сказать, но остановился на полуслове, видя в спокойно опущенной руке Кисаме смотрящий дулом в пол пистолет.              — Интересная у тебя новая игрушка, — склоняя голову вбок, недоброжелательно заговорил мужчина, отчего у него пошли складки на подбородке. — Дам тебе отцовский совет: эта штучка — не свистелка-перделка. Если однажды бахнешь в квартире, то какой бы крутой ни был глушитель у пистолета — подскочит весь дом. Только в кино они стреляют со звуком плевочка.              — Пускай подскочит… хе-хе… — еле как выдавил из себя улыбку Кисаме, не скрывая ярости на лице. Данзо предупредил парня о том, что «бах» и правда будет нетихим. Но кому какое дело? Во-первых, в этом чертовом мире никто не вызывает полицию, даже если в квартире кто-то будет вопить под пытками, а во-вторых, Хошигаки уже застрахован своим боссом.              Он медленно поднял руку, направив дуло на Фугуки.              — К-Кисаме! — вдруг завопила Самехада, впиваясь в отчима розовыми ногтями. — Ты с ума сошёл?! — её губы в вишнёвом блеске подрагивали в такт влажным ресницам.              — Самехада, я советую тебе отодвинуться подальше, — ехидно ответил юноша.              Девушка, будто услышав грохот молнии над головой, подскочила на месте и отползла на другой край дивана, панически уставившись на пистолет дрожащими зрачками.              — Хотелось бы мне, чтобы ты умирал долго и мучительно, Суйказан Фугуки… В сто раз более мучительно, чем моя мать, и в сто раз более оправданно…              Мужчина яростно заскрипел своими треугольными зубами, сминая в руке алюминиевую банку пива и позволяя пенящейся жидкости литься на диван.              — Ах ты, неблагодарный…              — Но обставить твою смерть было решено так же, как ты обставил смерть мамы, — зло процедил Кисаме. — Твой труп выкинут в подворотню с пустым бумажником, будто бы кому-то было дело до того, чтобы тебя обворовать. Хотя на самом деле именно ты, грязная и подлая крыса, имеешь больное стремление незаконно присваивать всё, что только тебе приглянётся и до чего дотянутся твои лапы…              — Надо было выкинуть тебя взашей! — визгливо завопил покрасневший и вспотевший Фугуки. — Ты, бесполезный и тупой молокосос!..              — И остался бы ты без этой квартиры и пособий… Так себе перспектива. Просто признайся. Просто признай напоследок, какой ты был тварью.              — Как будто бы меня это волнует! Что ты, что твоя надоедливая мамаша — просто чёртов мусор!..              Оглушительный выстрел прервал увлекательную речь мужчины и всю ту красочную характеристику, что он желал дать Хошигаки Кисаме и его матери перед смертью.              — У-и-а-а!!! — завопила Самехада, закрывая лицо руками. Она как будто бы попыталась ещё сильнее вжаться в угол, к которому был приставлен диван, содрогаясь от ужаса. — Я ничего не знаю! — словно в бреду, бессвязно воскликнула она. — Я ни о чём не знала! Я ничего не делала!              Кисаме медленно опустил пистолет, и крики девушки доносились до него будто через толщу тёмной воды, помутневшей бордовым от крови.              Заторможенно он убрал оружие обратно в кобуру.              — Ну конечно, ты ничего не знала… — тихо прохрипел парень с отчаянной, злой улыбкой. — Ты же просто питомец… зверушка, Самехада…              — Мг-н!.. — бессвязно промямлила она в панике, не зная, как себя повести и как реагировать на такие странные речи. В обычных обстоятельствах она бы начала глумиться и метко ударять в больные места ехидными словами, но сейчас были далеко не обычные обстоятельства. Будто весь мир рухнул.              — Ты говорила, что я нравлюсь тебе больше, чем Фугуки, и добавляла в конце какое-то «но» и множество многоточий… Ты бы знала, как эти чертовы многоточия терзают меня, Самехада, я просто ненавижу многоточия… Ну так что, ты готова закончить своё предложение здесь и сейчас? Я позабочусь о тебе… — Кисаме сделал шаг вперёд, и девушка так вздрогнула, что будто бы подскочила на месте. Но он продолжал спокойно к ней идти. — Если больше не будет никаких «но». Ты принадлежишь мне, Самехада. — Огромный силуэт навис над девушкой, полностью закрывая её черной мантией тени. — «Ты мне нравишься больше, чем Фугуки», — скрипучим голосом проговорил он в той же интонации, что прежде. — А потом — точка и никаких «но».              Этажом выше соседи начали расправлять диван, громко елозя его ножками по полу, отчего шум был отчётливо слышен даже здесь — в квартире, где, казалось, замерло время.              Но время никогда не останавливается. Замирает лишь разум — испуганный, отчаявшийся, слабый — он не хочет принимать действительность и идти дальше, замыкаясь в круге одних и тех же хаотичных вопросов без ответа. Но как будто бы всё ещё оставалась какая-то аварийная система, которая продолжала работать и заставляла двигаться их обоих.              — Ты мне нравишься больше, чем Фугуки, — хрипло и тихо проговорила она. — Точка. И никаких «но».              

***

      После того, как в жизни Кисаме рассеялось столько лжи и он стал полным её хозяином, он, казалось бы, должен был чувствовать себя так, будто проснулся от долгого сна. Но вместо этого он, наоборот, ощущал полную растерянность, абстрактность происходящего, будто эта жизнь — не его жизнь, и он — не он. Что вообще есть в этом мире настоящего?              Сегодня он в очередной раз слушал повседневные разговоры коллег с абсолютным безразличием. Просто наливая себе кофе в том самом зале в доме Данзо, где обычно собираются и как-то перекусывают ожидающие приказов ребята.              — …говорят, он вытащил из Джиробо всю инфу за каких-то десять минут, — увлеченно рассказывал один бритоголовый мужчина в брендовых спортивках другому человеку в кожанке, пока Кисаме насыпал себе в чашку сахар. — Жирдяй так пересрался, что чуть кукухой не поехал. Ну и босс, конечно, был под впечатлением… Дал парню ещё несколько подобных заданий. Я тебе так скажу: сразу понятно, чел — садист, просто больной. Один раз я лично видел… Вот просто представь себе лицо, — мужчина активно показал на своё лицо руками, — абсолютно ровное, как у чёртового хирурга, который в больнице уже тридцать лет отработал. И вот когда он кому-то иглы под ногти вгоняет… у него бровь даже не дрогнет. В глазах — равнодушие и сосредоточенность. Будто пазлы собирает. И до сих пор помню его фразу такую, мол… «Это пустяки, оно ведь не изувечит». Хе. И это ещё не всё…              — Вы о ком? — вдруг неожиданно для самого себя вмешался Кисаме. Вообще, для него никогда не было проблемой вклиниться в чей-то диалог, но сейчас он по большей части витал в облаках, поэтому казалось, будто рот двигался сам.              — Новенький, — ехидно улыбнулся мужчина. — Может, ты его видел уже, он примерно неделю здесь. Где-то твоего возраста, кстати.              — И как его зовут? — не постеснялся разузнать Кисаме.              В самом деле, это ему здесь принадлежит репутация садиста, за которую он обеими руками и ногами держится, чтобы не вылететь из-за какого-нибудь пустяка. Но ему почти никогда не давали выбивать из кого-то сведения. Так что этот парень представлял огромную конкуренцию, кем бы он ни был.              — Учиха Итачи, — беспечно бросил коллега в ответ и повернулся к своему предыдущему собеседнику, продолжая беседу: — Но и тут боссу было всё мало, и тогда он решил дать ему ещё задание на окончательную проверку, чтобы понять, чем он шит…              Кисаме повезло, что он в этот момент не держал чашку в руках, иначе того и гляди — она выпала бы из его рук.              Учиха Итачи.              «Психопат с холодным взглядом, примерно его возраста, зовут Учиха Итачи».              Даже если в этом мире есть где-то ещё один Учиха Итачи, вряд ли у него и описание личности будет то же, если только это не магия имени. Кстати, забавный факт: во всех фильмах, в которых Кисаме попадалось имя Итачи, оно принадлежало злодею…              А ведь родители Итачи-сана вроде как раз кинопрокатом владели, что они хотели этим именем обозначить? Чудные люди.              Но это неважно.              ИТАЧИ-САН ЗДЕСЬ.              ОН ЗДЕСЬ!!!              Кисаме разрывал внутренний крик паники, непонятно почему. Его сердце билось как бешеное.              Он забыл про то, что он убийца, он забыл про груз новой ответственности в лице Самехады, забыл про всё — сейчас он был просто Хошигаки Кисаме, который эмоционально переживал потенциальную встречу с неординарным знакомым. Едва можно ещё это как-то лаконично обозвать. Но для Кисаме Итачи был не просто «знакомый».              «Чёрт возьми, я же сейчас всё прослушаю! — мысленно ударил себя Кисаме. — О чём там говорил этот трепач в спортивках?».              — …другого чела убрать. Крысу. Что-то в последнее время много крыс раскрывается, не находишь? То Фугуки, то этот… Шисуи. Он ещё и однофамильцем с новеньким оказался. Учиха — это какая-то слишком распространённая фамилия в наших краях, не находишь? В общем, босс хотел проверить, что парень не зассыт прикончить двуногое… Ну он и не зассал.              Кисаме в шоке хлопал своими маленькими глазками, пытаясь уложить в голове по полочкам всю шокирующую информацию.              Итачи-сан убил человека?              Теперь он тоже… Аха-ха…              Учиха Шисуи… Определённо Кисаме слышал это имя!              Этот человек… Парень постарше, который давно переехал из их дыры сюда — в Город… А жил он, кажется, где-то там, где жил Итачи. Кисаме и сам не помнил, откуда это знал, но он знал, ведь в маленьких городках всегда все всё друг про друга знают.              Не могло быть такого, чтобы Итачи-сан его не знал. Может даже, это был его старый друг?              Хе-хе.              Хе-хе-хе-хе…              «Так, успокоиться. — Хошигаки деловито потёр лоб, пытаясь подавить улыбку. — Да, мы теперь одного поля ягоды, и что? Хватит счастливо вилять хвостом. Я больше не тот, что раньше. Я здесь гораздо дольше работаю. И эти его философские уловочки и холодные взгляды больше на мне не проканают. В друзей мы уже не играем. Он мне ни разу не звонил, я ему ни разу не звонил. Всё. А то, что он тут оказался, — отличный шанс. Самое то, чтобы исполнить план. Я сделаю его своим напарником и припугну так, что он будет просто моей шестёркой. А этот Данзо пускай себе выдумывает, что хочет».              — Где он? — протянул Кисаме с широкой улыбкой.              — Э… — «спортсмен» задумчиво почесал подбородок. — Если выйдешь за ворота и пройдёшь немного по дороге в левую сторону, там будет большой белый храм на холме, а под ним — озеро. Вот где-то там он обычно ошивается — видимо, очень религиозный…              — Вас понял…              Кисаме помнил, что едва ли в их ПТУшной группировке был хоть один верующий человек, кроме Хидана. Ну и Пейн верил, что он бог. Однако если бы пришлось составлять рейтинг по степени атеистичности, Итачи-сан наверняка был бы на первом месте в нем. Хотя он никогда не говорил на эти темы.              Кисаме раньше и подумать не мог, что где-то рядом с особняком Данзо есть такая большая и красивая белая церковь со сверкающими золотом куполами, фоном для которых сегодня было голубое небо с редкими белыми облачками. Впрочем, это не было удивительно — богатые ублюдки любят демонстративно вкладываться в религию.              Зелёная трава резво колыхалась от ударов сильного ветра, а Кисаме неторопливо поднимался на холм. Когда же он, наконец, очутился на вершине и обошёл кругом церковь, он увидел озеро внизу и сидящую на причале сгорбившуюся фигуру.              Даже со спины трудно было не узнать Итачи-сана.              И дело не просто в специфической внешности — а в его ауре.              Даже издалека видна была эта безразличная отрешённость, которой он был преисполнен — подобный Создателю, которому этот мир в каждом аспекте своём известен.              Кисаме всегда слишком сильно это впечатляло, но сегодня он старался собрать всю волю в кулак.              Сегодняшний день определит всю канву их отношений, динамику ведущего и ведомого. Кто-то должен будет стать главным, и это будет Кисаме. Теперь Итачи был для него незнакомцем — будто бы из прошлой жизни. Кумир прошлого, того Кисаме, но не этого. Теперь всё по-другому. Наверное, всё по-другому… но как?..              Что он будет делать, когда станет главным?..              Неважно. Как бы то ни было, ноги продолжали спускаться по длинной лестнице на холме, ведущей к причалу. Бетон её давно потрескался и много где покрошился, покрывшись мхом, но со своей задачей она всё ещё справлялась.              Лицо обдало свежей влагой озера, и вот под ногами Кисаме уже скрипели доски причала.              Он медленно подходил к Итачи, но тот даже не пытался обернуться, всё так же безразлично глядя на водную гладь. Присущий Итачи-сану пафос, ничего нового. Кисаме тоже обучен пафосу.              — Рад снова познакомиться с вами, Итачи-сан… — улыбчиво протянул он своим скрипучим голосом. — Как будто бы целая вечность прошла с нашей последней встречи. Это я, Хошигаки Кисаме, раз уж вам всё ещё лень оборачиваться. — Он встал совсем близко к спине Учихи, но тот так и продолжал равнодушно молчать. — Я наслышан о вас. Говорят, вы уже замучили несколько человек — да так, что те дар речи потеряли. А потом убили кое-кого… с вашего же двора. Я очень хорошо понимаю вас, Итачи-сан, поэтому и выбрал вас своим напарником…              С вершины холма донёсся низкий звон от удара в колокол. Такой громкий, что, казалось, пронизывал сердце.              — Это чувство, когда убиваешь своих… или же просто тех, кто относился к тебе доброжелательно…              Ещё один звон… другие колокола начали столь же низким звоном поддерживать предыдущий, будто бы осуждая Кисаме и зачитывая приговор.              — …оно, это чувство… — всё так же по-акульи улыбаясь, выдавливал он.              Только такой бандит, как вы, мог оставить обувь на пороге…              П-по… чему?..              Улыбающееся лицо Миру, постепенно заливающееся кровью, заполонило собой всё сознание.              Канонада колоколов болезненно оглушала — так, что хотелось закрыть уши руками.              — …просто непередаваемое, не так ли, Итачи-сан? — закончил Кисаме, и дикая улыбка его стала ещё шире.              Звон прекратился, и воцарилась тишина. Лишь ветер робко колыхал черную футболку Итачи, то и дело касаясь чёлки.              — А ты много болтаешь, — наконец-то заговорил он своим глубоким голосом — спокойно и неторопливо. — Говоришь, что понимаешь меня, а что насчёт самого себя? — спросил он, всё так же не оборачиваясь, и Кисаме нервно сглотнул. Хошигаки прекрасно знал это чувство, когда Итачи замахивается над кем-то клинком слова, готовясь больно ударить. Сейчас был тот самый момент, и кончик лезвия уже посверкивал на солнце — так же, как золотые купола позади него. — Ты заблудился в тумане и так забрёл сюда… Головорез, который сам не может решить, куда ему идти… разве нет?              Характерный щелчок предохранителя раздался над ухом Итачи почти сразу.              Кисаме прикусил губу от злости. Это он-то не может что-то решить? Да что Итачи-сан понимает? Может, пора ему прекратить строить из себя черти что? Видимо, ему ни разу прежде не приставляли дуло к затылку.              Сейчас спесь собьётся.              — Давайте-ка я расскажу вам одну занимательную вещь… — Кисаме крепче сжал пистолет, направленный дулом в голову Учихи, выдавливая из себя елейный голос. — Определённая часть акул являются так называемыми «яйцеживородящими» — когда икринки вылупляются после инкубации ещё в чреве… Однако у некоторых акул изначальное число икринок и затем родившихся акул расходятся. Как вы думаете, почему? — будто бы беспечно вопросил Кисаме, и Итачи промолчал. Хошигаки воспользовался паузой, чтобы с удовольствием произнести ответ: — Каннибализм. Они пожирают своих собратьев, как только вылупляются, ещё в утробе. Убийство товарищей начинается сразу, как только они появляются на свет. Для них всё вокруг, кроме самих себя, — не более чем корм, который нужно съесть. С сегодняшнего дня мы с вами товарищи. Пожалуйста, будьте осторожны… со мной…              Кисаме упивался своей победой. Итачи у него на мушке, и ничего не может возразить. Осталось только услышать заветное блеяние с попыткой уйти на попятную, и точка в их отношениях будет поставлена так же просто, как это вышло с Самехадой.              Однако вместо нелепых извинений, Кисаме услышал лишь знакомый звонкий щелчок.              Маленькие глаза в удивлении расширились, пытаясь понять, что происходит, как?..              Через плечо Итачи на Кисаме глядело дуло пистолета. Не сказать, что оно было направлено идеально в голову Хошигаки, но при выстреле пуля определённо бы попала именно в него.              — Взаимно.              Лаконичный ответ Итачи был столь уверенным и глубоким, что будто бы ладонью обхватил Кисаме сердце.              Как?!..              — Я же тебе говорил, ты слишком много болтаешь… — ответил Итачи на немой вопрос.              Кисаме так нервничал во время своей долгой речи, что даже не заметил, как Итачи направил пушку на него самого, не поворачивая своей головы.              — Хе-хе… — по лицу Хошигаки вновь расплылась дикая доброжелательность. Он убрал пистолет обратно в кобуру.              Да, это Итачи-сан. Он всегда был и будет Итачи-саном. Особенным.              Победителем.       Неужели Кисаме серьёзно верил, что ему удастся такими дешёвыми приёмами запугать Итачи? И ради чего? Что ж, он будет считать, что это была просто проверка. Он должен был удостовериться в том, что Итачи достойный напарник.       Но в итоге он убедился не только в этом. Сейчас Кисаме отчётливо чувствовал, что из тысяч людей вокруг, Итачи, что продолжал сидеть на причале столь стоически и возвышенно, не замечая жадно льнущий к его волосам и одежде ветер, — единственный, кому он готов доверить свою высоко оценённую смелость и исполнительность. Доверить себя и ни о чём больше не жалеть. Ни о чём не страдать.       — Ну ладно, давайте подружимся и будем весело проводить время, — приветливо проговорил Кисаме. — В надежде, что не станем последними противниками друг для друга.              В итоге, именно он пошёл на попятную…       Для Итачи Кисаме был подобен открытой книге. Учихе не нужно было делать совершенно ничего самому, чтобы раскрыть душу нового напарника — потоки слов Кисаме сами выдали его с головой, обнажая все дрожащие чувства, мысли и, конечно же, самые уязвимые места.              «Если ты о чём-то так много говоришь, значит, оно тебя очень волнует», — констатировал у себя в голове Итачи. Но ему претила мысль о том, что Кисаме собирается от этого убегать.              — Тот, кто хоть раз поднял руку на своего, не умрёт достойной смертью, — беспечно поведал он, убирая оружие и поднимаясь на ноги. — Будь готов к этому.              «Твои чувства вины и стыда так сильны, что изматывают душу до беспомощности и страха — стоит лишь надавить, Кисаме. Не лучше ли вместо этого, в самом деле, просто быть готовым? Как готов к этому я...».              — Хе-хе…              «И твой смех — это защитная реакция, чтобы уберечь это слабое место».              — Значит, и вы, и я… уже являемся никчёмными людьми.              — Нет… — возразил Учиха, и Кисаме удивлённо распахнул веки. — Мы ведь не рыбы, а люди. Кем бы ты ни был, тебе не понять, кто ты есть на самом деле, вплоть до самого конца. Именно в момент смерти приходит осознание того, кем ты являлся. Не думаешь, что именно это и есть смерть?       Главное различие между Итачи и Кисаме в этой ситуации состояло в том, что Итачи вообще не задумывался о каком-то одеяле лидерства, которое ему нужно было перетянуть на себя. Он сделал это совершенно естественно — думая только о том, что Кисаме говорит неправильные вещи, а он предпочитает, чтобы всё было объективнее. Как-никак, Кисаме — это Кисаме, а Итачи — это Итачи, и что толку брать и навешивать ни с того ни с сего на себя этот ни о чём не говорящий ярлык?       Ко всему прочему, Итачи не слишком задумывался и над тем, что именно он сейчас сделал.       Он не заметил, как подарил Кисаме новую реальность. Реальность, которую как подарил, так мог и забрать — всецело ему, Итачи, принадлежащую.       Реальность, в которой есть надежда, что Кисаме вовсе не такой уж никчёмный человек, каким он себя считает. Всё же, в самом деле, напарника лучше Итачи для Кисаме не могло быть. Как хорошо, что он его встретил.