Les Miserables

— Где все мои носки? — воплем проносится по комнате, вызывая сонное тело болезненно простонать. — Ни «Доброе утро, любимый» или хотя бы «Просыпайся, мой лучик», а сразу про носки. Не знаю я, где твои носки, — недовольное бурчание доносится из-под одеяла, но ненавязчивый монолог прерывается, стоит Чимину зашвырнуть кроссовкой в парня. Хосок со стоном переворачивается на спину, скидывая одеяло на пол вместе с обувью, запутавшейся в ней. Не хочется расставаться с сонной истомой в теле, если бы не Чимин, он мог бы до обеда топить лицо в подушке и смотреть в окно, считая ласточек. А если безделье станет совсем невыносимым – выпить какао или даже малиновый чай, долго чистить зубы, танцуя перед зеркалом в ванной, а когда первые сумерки, залетевшие сквозь приоткрытые окна, коснутся его карамельных волос, пойти гулять не думаю ни о времени, ни об обязательствах. Теплотой высокого ворота любимого свитера лечить резкий приступ грусти и сидеть у реки, встречая рассвет. Но Чимин думает по-другому и швыряет в него второй кроссовкой, попадая прямиком в лоб. Хосок болезненно стонет и, выругавшись сквозь зубы, нехотя поднимается с кровати. Опустившись на колени перед кроватью, он вытаскивает из-под нее коробку с ворохом неперебранных носков и подталкивает её к чиминовым ногам. — Выбирай. — Ты невыносим, — шипит Чимин и начинает рыться в коробке, выискивая нужную пару. — Скажи, почему я все еще терплю тебя в собственной квартире? — Потому что я очарователен, — пищит Хосок и улыбается деснами, поглаживая ямочки на щеках. Он умеет быть милым и Чимин не может это отрицать, особенно когда тот сидит на коленях у кровати в одной лишь полосатой кофте на острых плечах, поджав под себя ноги, не прикрытые одеждой. Хосок милый почти всегда, не важно, что он делает: наматывает пасту на вилку, усевшись на подоконник их маленькой кухни; собирает их общие вещи по все дому в корзину для белья; ходит по дому одетый лишь в одеяло, что делает его похожим на короля, осматривающего свои скудные владения, или просто сидит у окна и думает-думает-думает, Чимин не знает о чем, но в такие моменты он выглядит ужасно печальным. Печальным Хосок выглядит почти постоянно. Чимин слишком часто видит его у окна, положившим голову на подоконник. Кажется, что он даже уменьшается в размерах, становится совсем хрупким и беззащитным. В его бесконечно карих глазах отражается бесконечно огромное и бесконечно великое, но что Хосок видит в рваных полотнах облаков, останется для него загадкой. Они знакомы уже несколько вечностей, но Чимин так и не узнал, кому он посвящает пение дождей и ветров по ночам, закаты и рассветы, тихий шепот собственного дыхания на оконном стекле. Неимоверно родные, но абсолютно чужие, уже и забыли, когда действительно разговаривали, сидя на маленькой кухне в компании ночи и пары бутылок хмельного пива. Кто последний из них произнёс «мне нужно выплакаться, одолжи плечо» - их ключ к неистовому доверию? Как давно летним субботним утром они вдвоем, спасаясь от жары под смешными панамами, выбирали спелые абрикосы? Когда Чимин в последний раз завязывал Хосоку галстук для собеседования, а тот взамен собирал его для очередного свидания, а после выслушивал восторженные крики или стирал размытую тушь с покрасневших щек? Странно жить с человеком в соседних комнатах и скучать по нему, но Чимин скучает, ужасно скучает. Он будто тоскует по дому, в котором заливистый смех и аромат древесного уюта отныне разложены по коробкам и заклеены скотчем. Его тоска – неясная боль в душе, болезненное томление и ностальгия по недавнему прошлому, которое он пытается забыть, но забыть – значит помнить постоянно. Чувство, что он потерял, что-то большее-лучшее не оставляет его ни на секунду. Чимину не сложно признать, что он скучает по тому очаровательному Хосоку, который никогда не мог быть отвратительным. Но в последнее время именно таким Чимин стал замечать его чаще. Он и раньше делал что-то из вон выходящее: таскал чужие вещи без спросу или ходил по дому без одежды в его присутствии, но даже это нельзя назвать отвратным; скорее наглым и беспардонным. Отвратительно то, как Хосок общается с Сокджином. Чимин никак не может понять, почему всеми любимый хен, так ненавистен его другу. Каждое слово, слетевшее с губ Сокджина, вызывает у Хосока ужасающую агрессию. Порой достаточно лишь неловкого взгляда, чтобы тот вспылил и облил хена мерзкой грязью, смотря на него с отвращение и нескрываемой ненавистью. А Чимин каждый раз ничего не может сделать. Даже не может задать единственный интересующий его вопрос не то, чтобы остановить его. Раньше Чимин спешил домой, где его встречал любимый хен и готовый ужин, еще каких-то полгода назад все было отлично. Пусть иногда они и ругались, пару раз даже обливали друг друга чаем за острый язык, но все еще оставались друзьями, настолько близкими, что даже жили под одной крышей. Сейчас же Чимин задерживается на работе подольше, чтобы только не видеть вековую тоску в некогда блестящих жизнью глазах. В последнее время он часто ловит себя на мысли, что неплохо было бы зайти к Хосоку, когда тот в очередной раз закрывается в комнате и часами смотрит в одну и ту же точку. Поправить съехавшую на глаза пушистую чёлку, подоткнуть одеяло и просто посидеть рядом, может даже обнять и прижаться к спине, вслушиваясь в размеренное дыхание или вытирать слезы, если на то пойдет. Хосок страдает, но Чимин слишком трусливый, чтобы спасти его. Чимин нашел отдушину в работе, устроившись в канцелярский магазин продавцом-консультантом еще в начале года. Рабочий день с двух до десяти пять дней в неделю идеально подходил для того, чтобы не пересекаться с Хосоком, который и так постоянно сидел в своей комнате. Постоянная беготня от проблем давала мнимое спокойствие, но это лучше, чем постоянно прибывать в отчаянии и волноваться ни то за себя, ни то за Хосока. Желание согреть и позволить спрятаться в своих крепких объятиях от невыносимой несправедливости и горечи окружающего мира только усиливалось, тогда Чимин взял дополнительные смены на выходных, а после работы долго бродил по улицам, дожидаясь пока свет в соседнем окне погаснет до следующего дня.

***

Включив сигнализацию, Чимин обводит помещение взглядом и тушит свет. Ему нравится смотреть, как длинные потолочные лампы гаснут одна за другой в неизменном порядке: от конца зала до входных дверей, сопровождаясь глухим щелчком. Приятно видеть, как хоть что-то в твоей жизни идет по плану и никогда не сбивается с ритма. Дождавшись, пока потухнет последняя лампа, Чимин остается в кромешной тьме, и только крошечный огонек сигнализации пробивается сквозь нее. Захлопнув дверь, он проверят её несколько раз и только, когда она не пропадает даже после усиленного нажатия на ручку, Чимин оборачивается к улице. Сквозь мутный отголосок света фонарей, торчащих высокими столбами вдоль улиц, и тусклый огонек ночников и светильников в зашторенных окнах, виднеются мокрые пятна на сером асфальте. Чимин настолько потерялся в себе и во времени, что даже не заметил, пролившийся на Сеул вечерний дождь. Мимоходом он вспоминает кучку детишек в мокрых ветровках, что толпились возле полок с фломастерами, и кошку с мокрым хвостом, гостившую на крыльце. Но уже поздно думать о прошедшем дожде, под который ты не попал, лучше позаботиться о слякоти и лужах, что он оставил. Постоянно поправляя тонкие лямки полупустого рюкзака – теплая кофта на всякий случай, бальзам для губ со вкусом ромашки и банка кофе, купленная еще утром для Хосока, – Чимин осторожно переступает через редкие впадины в тротуаре, заполненные водой, надеясь спасти бирюзовые кеды от влаги и грязи. Бредя по унылой улице и думая о своём, Чимин невольно разглядывает витражи вечерних закусочных и людей за толстыми стеклами: их улыбки, невольные жесты и особенно громкие возгласы, заставляющие обернуться всех присутствующих. Но больше от скуки, чем от любопытства или зависти. Много мыслей крутилось в его голове, как ветер легко и ласково перебирал его волосы ярко огненного цвета. Повернув на перекрестке, Чимин начинает отсчитывать шаги (хотя уже может пройти весь путь от работы до дома с завязанными глазами): пятьдесят восемь, потом направо, сто четыре и налево, двадцать од…. Не хватило всего каких-то пяти поворотов и трехсот с лишним шагов до подъезда, как он снова видит его. И ровно в эту секунду теряет последний контроль над собой. Выбеленная челка, закрывающая лисьи глаза, совсем не прикрывала отчаяние, что там таилось; и озябшие от вечернего холода плечи под тонкой кофтой. По коже проносится рой мурашек, Чимин забывает сделать вдох, потому что сигарета в длинных узловатых пальцах выглядит ужасно завораживающе. Никакие постеры и лозунги против курения, не отменят то, что Юнги и тонкие ментоловые сигареты дополняют друг друга как недостающие элементы единого целого. Хрупкие узкие плечи смотрятся контрастно с большими грубоватыми ладонями, Чимин готов поспорить, что они ледяные даже летом, в тридцатиградусную жару. Чимин и не замечает, как засматривается на широкие кисти с выступающими костяшками и узлами голубовато-аквамариновых вен под бледной кожей. Пальцы Юнги – струны, которые можно перебирать без устали, любуясь каждым изгибом; Чимину только мечтать о таких, смотря на свои по-детски пухлые пальчики, больше напоминающие кошачьи лапки. Они общались и виделись всего один раз, длинные двадцать две минуты перевернувшие все вверх дном. Но отчего-то, стоя по разные стороны дороги, Чимин чувствует тонкие красные невидимые нити, что завязаны на их тонких запястьях и соединяют их души. Чимин смотрит неотрывно и насквозь пропитывается желанием прижать к себе изможденное хрупкое тело, ведь этот асоциальный мальчишка, наверняка, не ощущал человеческого тепла. Не то чтобы руки его были теплые(на самом деле невероятно горячие, словно раскаленная печка), скорее «тепло» имеется в виду то невесомое спокойствие, что разливается по телу от смыкающихся на талии рук. Хосок всплывает в памяти мимолетно, и Чимин спрашивает себя, что бы хен сделал на его месте. Вероятно, позвал бы по имени, махнул рукой и улыбнулся приветливо, вызывая на бледных потрескавшихся губах точно такую же улыбку. Но Чимин не Хосок, чтобы быть дружелюбным и смелым, он – трус и всегда им будет. Что-то не дает ему двинуться с места, и Чимин остается просто посмотреть, всего пару минут, а потом он обязательно уйдет. Только не сейчас – позже, не тогда, когда тусклая красота Юнги сияет так, что даже золото рядом с ним кажется блеклым и грязным. На нем будто огромная вывеска неоном нежно-розовым «Руками не трогать. Только сердцем». Его красота не блестящая, с кристаллами на тонкой шее и позолотой кожи, его красота не пышет роскошью; она изящна. Но всем известно, что за изысканной красотой всегда скрывается что-то трагическое. Сколько же кровавых дождей должно пролиться, чтобы расцвел самый скромный цветок? Юнги стоит, прислонившись к стене, согнув одну ногу в колене, пока медленно курит, выдыхая ментоловый дым, что тут же смешивается с вечерней прохладой. У него на рваных джинсах наклеены с дюжину искусственных ромашек, придавая ему легкости и невинности. Хотя как можно говорить о невинности человека, что стоит у бетонной стены и роняет пепел на черные кеды. Ему абсолютно плевать на все: на эти кеды особенно, он даже не стряхивает с них пепел, позволяя это сделать вечернему ветру; на вечную головную боль, что заставляет глотать обезболивающие пачками; на побочные действия и постоянную передозировку ему тоже плевать; на всех людей, что окружают его. Ему уже давно класть на свою жизнь. Темно-синяя кофта постоянно съезжает с плеча, обнажая тонкие ключицы, вынуждая постоянно её поправлять, чтобы прохладный ветер не исколол кожу острыми мурашками. У Чимина подрагивают колени, потому что смотреть на Юнги больно до онемения и сбитого дыхания. Он хватается сильнее за лямки рюкзака в поисках хоть какой-то опоры. Юнги затягивается, на мгновенье прикрывая глаза, желая забыться хотя бы на чертову секунду, но тут же выдыхает сизый дым, лениво наблюдая, как тот рассеивается и его поглощает пустота. Его июль вот-вот начнется, но не с морского бриза и пустой болтовни, а с чертовых ментоловых сигарет, осадком на блеклых губах, и новых синяков на изувеченном теле. Подступающий июль не нарисует на тощих плечах веснушки и не одарит лучиками в уголках глаз, не вплетет в мертвые волосы теплый ветерок, не сделает его счастливым. Хочется истерично рассмеяться, и тереть глаза до бенгальских огней на обратной стороне век, но подводка – дешевая, неводостойкая – растечется по бледным щекам. Он бы никогда не подумал, что единственное, что будет удерживать его от истерики на немноголюдной улице – некачественная косметика. Чимин видит, как опускаются острые плечи, на которых тонкая кофта казалась непосильной ношей, когда Юнги судорожно выдыхает и запрокидывает голову к небу, едва не приложившись затылком о кирпичную стену. В его летне-пасмурных линзах, от которых неприятно щиплет в глазах, отражаются отнюдь не небесные газовые гиганты, а грязно-желтый свет фонарей и мимолетные блики фар. В черничном небе совсем не стало звёзд, кто-то съел их огромной ложкой, и Юнги от этого почему-то становится тоскливо. Который год его не покидает ощущение брошенности, но в беззвёздные ночи оно становится отчетливей. Из кокона пытливых мыслей его вытягивает звуковой сигнал черной иномарки, плевать, что уже поздно и что вообще-то они в жилом районе. Юнги нехотя смаргивает усталость, что сыплется с редких ресниц, и прячет холодные руки в карманы потертых джин, предварительно выбросив дотлевающую сигарету куда-то в сторону. Холодный взгляд уставших звезд безразлично осматривает остановившуюся перед ним машину и двух парней внутри, что смотрят на него как голодные звери с животной похотью в черных глазах. Один из них – самый смелый – выходит к нему, громко хлопнув дверью. Юнги не ведется на дешевые подкаты, уже давно не. — Такой красивый, — хриплый голос разрезает тишину, вызывая у Юнги лишь ухмылку, он то знает, что все это ложь. Он желанный, возбуждающий, привлекательный для извращенцев, не имеющих больших сумм для оплаты хорошей шлюхи, но никак не красивый. Ни сколечко. — Не хочешь ненадолго побыть моим? Юнги бесстыдно улыбается и наконец, отрывается от стены, подходит так близко, что можно почувствовать слабые нотки парфюма на тонкой шее. Касается чужого запястья кончиками прохладных пальцев и томно выдыхает прямо на ухо, предварительно потянув на себя за сережку. Ему приходится подтянуться на носочках из-за низкого роста. — Я уже весь ваш, — шепчет Юнги, заинтересованно поглядывая на парня, что остался в машине. Бессознательная отдача, неосознанная ведомость и завораживающая жертвенность, сплетенная с печалью. За таким невольно тянешься, такого надолго запоминаешь, дольше, чем на одну ночь. Юнги отдаляется, напоследок оставив невесомый поцелуй у основания шеи. Позволяет грубо хвататься руками за тощие бедра и бесстыдно ухмыляется, пока его тянут на заднее сиденье. Не в первый раз, далеко не в первый раз. Каждая встреча – всего лишь игра, цель которой получить хоть толику тепла и заботы. Юнги садится в машину, и заклеивает колотую рану, задевающую жизненно важные органы, пластырем напускного безразличия. Якобы наплевать – я весь в вашей власти. Из-под пластырей ручьями льётся кровь, но из всех четверых видит её лишь Чимин, пока Юнги смеется наигранно и беззаботно скрещивает тощие ноги. Блеск фар скрывается за поворот, а Чимин все еще не дышит. В горле собирается воздух, но дальше никак не идет. То, что он увидел не идет ни в какие его ожидания. Юнги – робкий, печальный мальчишка, ищущий тепла во взгляде прохожих, исчезает, разбившись о кирпичные стены грязного города, погибает в свете фар дорогих иномарок. Появляется новый Юнги, собравшись из кровавого месива, оставленного на обочине под черными шинами, – блядь, ведомая похотью и мерзкими желаниями. Он словно увядающий цветок: красивый, но медленно умирающий, сгнивший почти до основания. Его не сможет спасти даже чистейшая вода с растворенным в ней серебром. Преодолев последние триста двадцать семь шагов, Чимин все же оказывается дома, если его можно назвать таковым. Свет в соседней комнате давно потушен, а её обитатель уже провалился в беспокойный сон, полный ночных кошмаров. Не раздеваясь он бросается на кровать, случайно задевая стопку литературы на прикроватной тумбочке Ремарк, Оруэлл, Булгаков, Митчелл – классика загнивающей эпохи. Вжавшись носом в подушку, Чимин засыпает почти сразу же, так и не дав слезам вылиться. Но он обязательно успеет сделать это завтра.

***

— До завтра, — Сокджин отдает ключи сменщику и выходит за широкие двери, накинув джинсовую куртку на плечи. Ночной ветер взъерошивает темные вихры, заставляя постоянно их приглаживать, и распахивает полы не застёгнутой темно-синей рубашки. Уже давно перевалило за полночь. Обычно он не выходит на улицу в столь позднее время, но Чихен, задержавшийся из-за проблем на дороге, обеспечил ему ночную прогулку. Но Сокджин бы не был Сокджином, если бы отказал кому-то в помощи. Ему совершенно не трудно остаться на роботе допоздна, он мог бы жить в питомнике, все равно дома никто не ждет. У него нет кошки, собаки или аквариума с маленькими золотыми рыбками, бесполезными, но такими забавными со своими огромными глазами. На подоконнике не стоит даже захудалый комнатный кактус, который поливать можно раз в две недели, если конечно вспомнишь о нем. Сокджин отрешенно смотрит на дорогу перед собой, не различая толком ничего, и прячет пальцы в карманах куртки, нащупывая в одном из них мелочь со сдачи и пару мятных конфет, которые тут же отправляет в рот. Сладость раздражает вкусовые рецепторы и голодный желудок, вынуждая зайти в магазин, хотя бы за тем же раменом, потому что в холодильнике из съедобного лишь пара яблок и недоеденный с утра овощной салат. Расплатившись на кассе, Сокджин помимо трех пачек рамена укладывает в рюкзак еще и коробку шоколадных кексов на завтрак и лимонный сок, потому что захотелось. Чуть не врезавшись в стеклянные двери, он наконец выбирается на улицу, смахнув с лица неловкую улыбку, и уже представляет как окажется в мягкой постели под одеялом. Весьма тоскливо, когда все твои мечты охватывает лишь желание вытянуть ноги на удобной кровати после рабочего дня, рамена и стакана лимонного сока на ужин. Никак амбиций или планов на будущее в двадцать семь. Его вполне радует работа в питомнике, красный диплом ветеринара за плечами и двухкомнатная квартира, пусть и съемная, в хорошем районе. Может спустя пару лет он женится на какой-нибудь прелестной девушке, что прекрасно готовит, дарит поцелуи перед уходом и вышивает крестиком цветы на его рубашке; вместе они будут растить детей и ближе к пенсии переберутся куда-нибудь ближе к морю, чтобы просто наслаждаться оставшейся жизнью и баловать внуков. В его стабильной и размеренной жизни нет никаких проблем, разве не в этом счастье? Возможно что-то поменяется, если однажды он изменит ритм и не зайдет в пустующую квартиру, небрежно сбрасывая верхнюю одежду на пол, не поплетется к открытому нараспашку окну. Не усядется напротив него, всматриваясь в миллионы звезд, а в больной голове не начнет крутиться старый фильм о его жизни, что ускользает как песок через пальцы. Замечтавшись, Сокджин спотыкается о что-то под ногами и едва не проезжается носом по асфальту, но вовремя подставляет вытянутые руки. Резко вскочив на ноги, он приглаживает растрепавшуюся челку и отряхивает и без того чистые брюки, стараясь сохранять невозмутимый вид. Но и это не удается, когда спиной слышатся тихие всхлипы, что отчаянно пытаются заглушить. Неуверенно обернувшись, в свете вывески крошечного магазинчика Сокджин замечает скрюченную фигурку, прислонившуюся спиной к мусорному баку. В тонких руках поблескивает зажженная сигарета, дым от которой поднимается куда-то вверх, смешиваясь со слезами, что бесконечно текут по щекам. Сокджин до последнего не понимает, что движет им, когда он резко срывает с места и опускается рядом с зареванным парнем на колени; не то желание помочь всем и каждому, не то проснувшийся отцовский инстинкт. Но руки сами тянутся к влажным щекам, чтобы стереть слезы, смешавшиеся с пылью. Мальчишка лишь уворачивается и стыдливо прячет лицо от ласковых ладоней. — Что с тобой случилось, малыш? — спрашивает Сокджин, поглаживая худые плечи, прикрытые лишь тонкой синей тканью. В ответ раздаются лишь сиплые выдохи и трясущиеся пальцы, что роняют сигарету на землю, впрочем от никотиновой горечи на языке становилось лишь хуже. У мальчишки, кажется, язык прирастает к нёбу, он запрокидывает голову назад, чувствуя как слезы медленно стекают к шее. Сокджин может видеть разбитые в кровь губы и ссадины на открывшей шее, запылившуюся кофту и порванные джинсы, будто его неплохо изваляли в земле, прежде чем выбросить за ненадобностью, а еще он может видеть отрешенный взгляд остекленевших карих глаз, что вряд ли когда-то уже загорятся. Внезапно его охватывает жуткий панический страх за чужую жизнь, выбивая землю из-под ног. От человеческой жестокости хочется разрыдаться, а еще обнять рыдающего мальчишку за плечи и обнимать долго-долго, пока все слезы не выльются. — Поднимайся, — сидеть на земле ночью не дело, и Сокджин поступает так, как считает нужным, — пожалуйста, поднимайся. Мальчишка все также тихо плачет, но принимает протянутую ладонь, и едва слышно шепчет глухое «спасибо», поднимаясь с земли. До самого дома Сокджин не выпускает его тонкую ладонь из своей руки – тот настолько хрупкий, что, кажется, вот-вот развалится под порывами ветра и рассеется в воздухе, смешавшись с дорожной палью, что засела в его волосах. Он не спрашивает, куда они идут, лишь молча плетется следом, как слепой за поводырем, а Сокджин боится на него обернуться, потому что если – да, то на глазах непременно появится влага. Сокджин стягивает с него одежду – пыльную и пропахшую сигаретным дымом – бросает в корзину для белья, усаживает мальчишку в ванную и поворачивает кран. Мальчишка жмурится до звездочек на обратной стороне век, чтобы только не видеть жалости в мягко-карих глазах. Вода неторопливо касается мягкой кожи, оплетает тонкие предплечья и ударяет по острым коленям. Сокджин опускается перед ним на колени, в тот момент, когда теплая вода уже полностью закрывает тонкие мальчишеские лодыжки, у которого синяки на рёбрах и переплетения желтеющих пятен чуть ниже, а на худые бедра испещренные кровоподтеками и ссадинами жалко даже смотреть. Под струями теплой воды пыль, засевшая в спутанных волосах, стекает на дно и растворяется в белой пене. Сокджин впутывается в светлые волосы пальцами, массируя затылок, и с интересом отмечает, как бездумно мальчишка поддаётся под ласки. Он подтягивает колени к себе, кладёт на них подбородок, мягко скользит подушечкой пальца по кромке ванной, внимательно наблюдая за растекающимися кровавыми лилиями в воде. Сокджин водит пенистой мочалкой по выступающим лопаткам, очерчивает позвонки и бережно касается изувеченных ребер, вызывая легкую дрожь в ответ. Проглотив металлическую горечь, собравшуюся во рту, Сокджин собирает остатки мужества и выключает воду, с болью отмечая, что кровь так и не перестает сочиться из особо глубоких царапин. Ласково зачесав влажные светлые волосы назад, оставляет одну ладонь на загривке с четко выступающими косточками, убеждает в безопасности. Он помогает ему выбраться из ванны, вытирает своим любимым малиновым полотенцем, на котором крапинками оседает кровь, задерживает мягкую ткань на предплечьях, крепко сжимая пальцы. Мальчишка тоскливо смотрит ему в глаза и силится заново не заплакать и, кажется, Сокджин физически чувствует, как у того челюсть крепко сжимается, но ничего не говорит. Отдает ему свою одежду – огромную рубашку с длинным рукавом, пижамные штаны цвета заката, бело-розовые носки – и нерастраченную заботу. Мальчишка забирается на кухонный стул с ногами и выглядит настолько загнанно и беспомощно, что Сокджин борется с желание усадить его к себе на колени и греть в крепких объятьях. Тишина давит на плечи, разбавленная лишь тихим шумом электрического чайника и острожными шагами босых ступней по линолеуму. Один не спешит отвечать на вопросы, другой – их задавать. Наверное стоит сказать что-нибудь ободряющее в стиле «все хорошо» или «тебе обязательно помогут», может даже погладить по плечу и дать какой-то совет «от хена», но слова никак не могут сложиться в предложения. А если он что-то скажет, какова вероятность, что мальчишка не увернется от ответа или вовсе проигнорирует, отмахнувшись безразличным «забей». От разглядывания полосатых носков его не отвлекает даже опустившаяся перед ним чашка рамена, и Сокджин не выдерживает первым. — Ешь, я не дам тебе лечь спать голодным, — мальчишка осторожно перенимает палочки из его рук и еще немного засматривается на нереально широкие плечи, прежде чем начинает есть. Поставив на стол два стакана лимонного сока, едва не забытого в сумке, Сокджин опускается напротив него и впервые за все это время чувствует себя ужасно уставшим и голодным настолько, что опустошает свою тарелку в считанные минуты, пока мальчишка едва справляется с половиной. — Пока не доешь, из-за стола не выпущу, — как можно мягче произносит Сокджин, терпеливо откидываясь на спинку стула, с улыбкой наблюдая за тем, как парень напротив пытается вести себя расслаблено под чужим взглядом и, ни в коем случае, не поднимать на него глаз. Сокджин укладывает его в свою постель, накрывает одеялом и ложится рядом. Идти в гостиную не имеет смысла, от одной ночи они ни ближе, ни дальше друг для друга не станут. Мальчишка тихо сопит и обхватывает свои подрагивающие плечи, сжавшись на самом краешке огромной кровати. Протянув руку к нему, Сокджин с максимальной осторожностью касается четко выступающих лопаток, чтобы ни в коем случае не спугнуть и не навредить более. Тот поддается на удивление быстро, оборачивается и со взглядом побитой собаки подбирается ближе, почти вплотную, сталкиваясь плечами. — Может расскажешь мне, что случилось? — мальчишка в ответ лишь молча трясет головой и, сдерживая подступающие рыдания, утыкается ему в ключицы, плотно прижавшись к груди. От избытка чувств хочется задохнуться и умереть здесь и сейчас, желательно держась за эти широкие плечи. Неконтролируемая нежность, постепенно разрушающая; ласка, которая обходится слишком больно. Как же он безнадежен. Когда дыхание парня выравнивается, Сокджин чуть-чуть отодвигает ворот пижамной рубашки, не сумев побороть любопытства, чтобы разглядеть то, что привлекло его внимание еще в ванной. Но надпись слишком мелкая, прочитать мельком не получится, а просить показать – будет наглостью с его стороны. Под тонкой выступающей ключицей спрятаны всего два слова, выведенные на коже тоненьким курсивом. Lil Tae