Les Miserables

Солнечные блики ложатся на смуглую кожу сладким нектаром, врываются в ярко-рыжие волосы и топят шоколадное мороженое, что капает на ладони. Чимин, недовольно поморщив нос, слизывает его с пальцев, причмокивая, вызывая на лице хена презрительную улыбку. — Что? Я не могу есть также аккуратно, как ты. — Просто ты свинюшка, — с улыбкой произносит Сокджин и тычет своим мороженым в чиминовы щеки. От уличного кафе на повороте доносятся мягкие мотивы MAGIC! и раннего репертуара the Beatles - не в его вкусе, но идеально для субботнего утра, что-то такое, что не даст им состариться — сейчас и никогда. В любой другой момент он бы пригласил Чимина на танец, но не сегодня, тяжесть секретов не даст им в полной мере насладиться легкостью движений со сладостью ванильных улыбок. Выбираться на прогулки с Чимином стало освобождением от рутинного и бессмысленного существования. В дни, помеченные встречей с ним, даже легче вышкребать себя из постели. От капель сладкого парфюма на загорелой коже воздух вокруг Сокджина пропитывается уютом, таким привычным тем, что с ароматом теплых коричных булочек с любовью приготовленных. Даже тот паршивый кофе с пластиковым послевкусием из забегаловки за углом кажется вкуснее рядом с Чимином, состояние и подавно. Привязанность, собранная по осколочкам коротких встреч, не дает им забыть друг о друге. Странное чувство необходимости возвращаться туда, где тебе хорошо. И если дом больше домом не является, они нашли его в утренних прогулках. С Сокджином тепло и уютно даже в дождь, когда никто не захватил зонт, он им ни к чему, у хена всегда есть запасной план и выход из любой ситуации. Спрячет в своем пальто, отдаст свой шарф и перчатки, затащит печального и разбитого в свою квартиру и будет отпаивать клубничным молоком, пока кто-то печальный и разбитый не приобретет более-менее человеческий вид. Взъерошенные волосы такие мягкие на ощупь, Ким не в силах сдерживать себя от желания потрепать их. Фланелевая рубашка с пятном от шоколадной крошки на воротнике висит на плечах расслабленных, и такого Чимина приятно видеть. Он беспечен и счастлив в своей юности, смеется заливисто, пачкаясь в сладости, но тревога глаз цвета темного шоколада не покидает. Сокджин порывается спросить, но страх того, что вопросы вернутся к нему бумерангом, вынуждает молчать. А в том, что Чимин увернётся от вопроса, как тот потерянный мальчишка, найденный им пару дней назад, а после растворившийся в утреннем тумане, Ким уверен. — Будем ли мы такими через год? Или хотя бы через полгода? — Чимин не дает их встрече пройти зря, разрывая застоявшуюся тишину. — Такими же? — в голове у Сокджина полнейшая каша, что не дает мыслить свободно. Возможно, он утратил эту способность намного раньше, но не в состоянии это принять. — Даже завтра мы не будем такими же: станем старше или даже умрем, — откинувшись на спинку, Чимин косится на хена, который явно не доволен таким сюжетным поворотом. — Не смотри на меня так, это свойственно всем живым организмам. Ты как врач, должен это знать. Думаю нам стоит запомнить этот момент, чтобы после вспоминать его, если он окажется последним счастливым. Сумасшедшие мысли пробираются в его голову нечасто, но Сокджину посчастливилось(или нет?) застать его в подобный момент. Чимин больше не расслаблен, сокрыт за тяжелыми дверьми и беззаботной улыбкой. За его карими глазами скрывается немногим меньше, чем за историей создания мира. И все это в равной мере Киму неизвестно. — Что ты такое говоришь? Нет. Пока есть еда, я всегда буду счастлив, — Сокджин сотрясается в смехе, но ощущение того, что он сейчас разрыдается, бьет по вискам. Игры в прятки всегда были Сокджину близки, он прятался постоянно: за шкафом в родительский спальне, в ванной за закрытыми дверьми, за картинным личиком, за глупыми шутками. Отшутиться не выход, но это лучше, чем раздумывать над простыми чиминовскими истинами. Которые простыми только для Чимина и являются. Думать о будущем для него ежедневный ритуал, но только думать – не делать. Для Кима же мысли о завтрашнем дне – непозволительная роскошь, построенная на недоверии и утерянных надеждах. — Кстати, я кое-что тебе принес, — бегство от угнетающих мыслей еще один способ игры. Забота, которую он дарит не сродни отеческой или братской, Чимин ему друг, а о друзьях также необходимо заботиться. Сокджин умеет это как никто другой. В его рюкзаке, бессменно скрывающемуся за спиной, частенько есть что-то припасенное для двух мальчишек, периодически скрашивающих его будни. — Хен, не нужно, — скромный от природы, Чимин никогда быстро не сдается: противится, отрицает, не дает о себе волноваться. — Я тоже был студентом и помер бы с голоду, если бы не моя дружелюбная пожилая соседка, — Сокджина роль очаровательной старушенции не прельщает, но если это единственный способ заставить Чимина принять протянутую сумку, то он согласен. — Мне не много? — неловко спрашивает Чимин, когда в его руки попадают привычные контейнеры с мясной запеканкой, поделенной напополам. — Один Хосоку, у меня он не возьмет, — неловко опустив взгляд, лишь бы не сталкиваться с осуждающим, Сокджин собирает все в чиминову сумку, в последний раз предупреждая. — Только не перепутай, в его порцию я добавил томаты, кажется, он их не любит. — Зачем ты это делаешь? — Не могу иначе. Сокджин улыбается как-то грустно и плечами пожимает, потому что сам на этот вопрос ответа не знает. Относиться к людям так, как они относятся к тебе – не его девиз. Он не может ненавидеть Хосока, что бы тот не делал, потому что Чон всего лишь маленький человечек — очень нежный и ранимый, жаждущий солнечных лучей, улыбок и объятий. Правда, не от него. — Мне пора, хен, — виновато произносит Чимин и укладывает покладисто контейнеры в сумку. Прогулка окончена, а они так и не сказали друг другу самого важного того, зачем пришли. Слова разные – повод общий. — Конечно, — привычно потрепав рыжие волосы, Сокджин целует его в лоб как маленького ребенка и отпускает. Отпускает потому что Чимин хороший, а хорошее должно подаваться порциями, чтобы не приелось. На провождение общего выходного у каждого разные причины, будь то обгладывающее кости одиночество или засевший в гостиной Хосок, но благодаря им этим вечером двое мальчишек не умрут от голода, а один солнечный хен от волнения едва ли оправданного.

***

Просторная кремовая ванна медленно наполняется водой — громоздкие молочные замки из пены возвышаются над бортиками и лениво переваливаются за их пределы. Хосок сидит на самом краю, прикрывая наготу лишь струящейся шелковой тканью, запускает хрупкие кисти в воду и выводит мыльные узоры на крепких молочных бедрах. В воздухе витает аромат ягодного чая – пара капель лимонного сока, черника, малина и чёрная смородина – оставляет после себя пряное послевкусие и забивается в ямочки над ключицами. Ему жарко уже просто от нахождения рядом, от пара, горячей волной лижущего кожу, и хочется раздеться, но он ждёт приглашения. Оно безмолвно касается шеи подушечками пальцев, с которых вниз капли стекают, разбиваясь об острые плечи. Хосок дожидается ровно того момента, когда влажные ладони спустятся на мягкие бедра, оттягивая шелк, а поясницу опалит горячее дыхание. Поднявшись на ноги резко, под поцелуи не дается; границы давно стерты, но Хосок слишком любит играть, а Чонгук позволяет. Хосок уходит к зеркалу, позволяя Чонгуку полюбоваться плавными движениями бедер, сокрытыми от него собственной же рубашкой цвета бордо. На тонкой шее все еще горят пятна чонгуковых поцелуев и тешат самолюбие их создателя. Облокотившись на туалетный столик, Хосок сжимает пальцами наполовину пустую бутылку вина и подносит ко рту, делает глоток, и капли красные с губ не слизывает, позволяя стекать за ворот. Вкрадчивая горечь растаяла на языке, обожгла горло и невольно заставила поморщиться. — Привык к полусладкому, — поясняет, вернув бокал на низкий столик. — Иди ко мне, — Чонгук хлопает себя по груди, зовет словно кота, хотя Хосок котом и является. Разница в десять лет Чонгука мало волнует, Хосок вполне взрослый, чтобы отвечать за свои поступки самостоятельно. Он не влюбился в мальчишку и влюбляться не собирается, между ними интимная близость за черной железной дверью чонгуковской квартиры. Простыни этой спальни всегда рады принять его в свои объятья, так же как и кожаная обивка дивана, мягкий ковер в гостиной и кухонный стол. Хосоку с Чонгуком самое место. И он к нему идет. Передвигается медленно, по-кошачьи ступая босыми ногами к огромной ванне в самом центре комнаты, что возвышается на позолоченных ножках над полом – личный проект Чонгука, как и вся эта ванная. Подходит вплотную, запускает ладонь в черные вихры, открывая лоб и глаза ужасающе-темные. — Не томи, — терпение кончается и мужчина держится из последних сил, чтобы самому не затянуть тонкое тело под воду. Хосок улыбается и расстегивает крохотные пуговки, рубашка соскальзывает на пол, едва касаясь холодных ног. Забирается в ванну осторожно и шипит, когда вода под защитным покрывалом пены обжигает кожу. Но как только длинные пальцы сжимают в тиски поясницу, боль отступает, открывая путь к наслаждению, шелестящий стон, сорвавшийся с губ, явился тому свидетельством. — Как ты здесь сидишь? Ответа не следует, Чонгук тянет вниз, вынуждая осесть напротив, скрывшись под пеной, показывает какого сидеть на раскаленной сковородке на опыте, не в теории. Нащупав тонкие лодыжки под водой, ухмыляется и тянет на себя, опуская ни в чем не повинное тело на дно. Смеется хрипло, поглядывая на выбравшегося из плена Хосока – как тот отфыркивается недовольно, морщится и отводит от лица чёлку, как с его медово-каштановых волос, завившихся на концах, спадают капли, а слипшиеся треугольниками ресницы обрамляют большие масляно-блестящие глаза. Он прекрасен в своем обыкновении: карамельная кожа, с россыпью родинок и веснушек на загорелых руках и лице; непослушные темные волосы, прикрывающие глаза, мягкие и отливают медью, в приглушенном свете. Когда он грустит, солнце, всегда покоящееся где-то внутри, окрашивая радужку в мягкий орехово-карий, тускнеет. Чонгуку грустный Хосок нравится не меньше, чем игривый и расслабляющий, но он не получает того, ради чего держит податливое мягкое тело рядом. Он знает, что стоит закутать, напоить чаем из горячо любимой огромной чонгуковой кружки, как солнце, сияя, вдыхает аромат майского утра в хрупкое тельце, заставляя улыбнуться и внутренне зажмуриться от лучиков метафорического солнца в глазах и каждом движении. В понимании Хосока это ни разу не романтично. Он смывает пену с глаз, и мстительно кидает в Чонгука кусок пены. Ему чудится, будто с ними уже случалось нечто подобное: удушающая близость, винная атмосфера, слова, которыми они обмениваются в своих мыслях — всё словно скопировано из какого-то кино. «Ромео и Джульетта», «Титаник», «Мечтатели», «Мулен Руж». Актеры, постановка и экспозиции претерпели изменения, но суть остаётся та же — все прибывают туда же, откуда уехали, и всегда кто-то неизменно страдает. Чонгук мечтательного настроя не разделяет, немалые усилия пришлось приложить, чтобы затащить его под пенный покров в самое пекло. Тяжелые ладони ведут по стройным ногам, но на лице предельно сосредоточенное выражение: брови сведены к переносице, стеклянный взгляд обращён в пространство между ними — сахарные замки, переливы золота и света, молочные сугробы. Чонгук рядом, но не с Хосоком, с кем-то другим. Уставший от односторонней игры, Хосок поднимается из ванны — медленно и плавно, но всё равно разбрызгивает воду, провоцирует последовавший водопад скатывающихся с его тела струй. Чонгук вскидывает растерянный взгляд — пена ничего не скрывает, её огрызки лишь подчёркивают наготу. Внимание возвращено – игра продолжается, Хосок улыбается и садится обратно, но на этот раз, повернувшись спиной, он чуть сдвигается и откидывается на грудь Чонгука, закидывая поверх его ног свои. Твердые мышцы под гладкой кожей – идеальная опора, позволяющая спиной чувствовать чужое чуть учащенное сердцебиение. До звездочек в глазах приятно и единственный способ не умереть от наслаждения – завести разговор. Хосок рассказывает обо всем: о приторно-сладком соусе на утренних сливочных кексах; о последнем показе Channel; о выставке в музее современного искусства, где были бессмысленные репродукции итальянской истории, совершенно с историей несвязанные; но ни слова о себе. Есть вещи, которые стоит утаивать от окружающих, все его жизнь – одна из них. Засмотревшись на трепещущие ресницы, Чонгук усмехается, ныряя руками под воду, скользит по впалому животу книзу и примыкая губами к шее — он чувствует его запах, запах Хосока, заслоняющий собой остальные: ягоды, масла для ванны, гель для душа, лосьоны, пена, средство для умывания. Запах Хосока особенный, едва уловимый эфир проникает в артерии, напитывая карамельной сладостью, и остается там на долгие ночи. Корни волос уже слегка подсохли, и, слушая сбивчивый монолог, Чонгук зарывается в них лицом, с шумом вдыхая смешанный аромат. Он прилежно соглашается со всеми его прихотями, и рисует губами розу на смуглом плече. Отдавая своё тело поцелуям, Хосок ерзает и улыбается, прикусывая нижнюю губу, потому что щекотно, приятно, и теперь Чонгук снова принадлежит только ему. Недосказанность между ними льется через край, как пена из ванны, когда Хосок чуть дергается вперед, намереваясь встать. И никто не собирается отпивать из чаши, чтобы убавить её содержимое. Обернув полотенце вокруг бедер, Хосок выскальзывает за дверь кошкой, оставляя мокрые следы на полу, которые заканчиваются ровно на встрече с мягким ковром. Проведенный вместе вечер успокоения не принес, лишь эфемерное наслаждение настоящим. Чонгук больше не действует на него как обезболивающее, не приносит сладости проведенных в постели ночей, оставляет таким же разбитым, но чуть более живым. Спальня встречает его в объятьях мягких простыней сливового цвета, слишком темный, но выбирать не приходится. Капельки влаги остаются на подушке чернильными пятнами, стоит опустить на них голову и прикрыть тяжелые веки. Хосок больше не держит себя на грани сознания, нет сил даже для того, чтобы накрыть холодную кожу одеялом, вино забирает свое – тучи над глазами сгущаются. Спустя пару мгновений для Хосока равных семнадцати минутам для Чонгука, он выбирается из ванной, одетый в одни лишь черные джинсы. И если бы Хосок сейчас не спал то, несомненно бы подобрался ближе, чтобы скользнуть губами по крепкому корсету мышц под обнаженной кожей, завороженный красотой человеческого тела. Но он сейчас крепко спит, правда не совсем сладко, в руках холодного воздуха, обвивающих нагое тело. Чонгук с минуту оценивающе рассматривает прелести смуглой кожи, отвернуться не силах. Хосок слишком нежный, совсем еще молодой, но уже не невинный – он постарался. Их отношения развивались стремительно, друг к другу прикипали самозабвенно так, что от тесного контакта разламывало на части. Чонгук наслаждался властью над хрупким телом, Хосок – освобождением. Чувства построенные лишь на качественном вине, сексе и послевкусие действа не станут чем-то большим. Тянущая боль и оставленные на коже следы, темнеющие пятна синяков, налившиеся багровым засосы и липкие подтёки на животе – осадок их встреч, истленных ночью. Но их все устраивало, ровно до недавнего момента. Чонгук накрывает продрогшее тельце сливовым одеялом и оставляет два поцелуя на яблочках щек по привычке, перед тем как выйти за дверь, надев толстовку на голое тело. Сообщение приходит как раз вовремя – Чонгук успел скрыться во тьме широкого коридора, чтобы не разбудить мелодией звонка трепетное существо, провалившееся в пустоту. Ответ не заставляет себя долго ждать, отписавшись, Чонгук исчезает за входной дверью, как можно тише прикрыв её за собой. У него достаточно дел на эту ночь, вместо того, чтобы проводить её в постели. И одно – самое важное не будет ждать.

***

Разбитые губы до сих пор саднят, когда Тэхен проводит по ним языком, зацепившись за кровавую корку. Под его глазами целые вселенные такие темные, что можно выводить звезды белой масляной краской, но он не прячет их под слоем хайлайтера и любимых теней Naked Basics оттенка Faint. Этой ночью ему не обязательно блистать, достаточно быть просто прекрасным, тень усталость этому не помеха, лишь добавляет шарма. Тэхен был соткан из звезд. Тех далеких и прекрасных, о которых пишут на последних страницах книг. Эти звезды горят до последней искры и погибают без остатка, потому что они волшебны и недосягаемы. Эти звезды скрывались внутри, сейчас же они отражены на карамельной коже. Он скрывает их под кожаной курткой и темно-синими любимыми брюками, потому что оставаться прекрасным – самое важное. Ночь презренно заглядывает в глаза, прожигая долгим взглядом насквозь. Она выпускает пепельно-бледных призраков на черные улицы, завязав им глаза туманным полотном, отправляет на прямую погибель. В волосы прохожих узлами ввязаны страх и тревога – они знают о блуждающих призраках, что слепо натыкаются на острые углы. Их агатовая кровь омывает мостовые, аллеи и переулки на утро от пятен не останется и следа. Призраки – безоружны, хрупки и слепы, у них нет шанса дожить до утра. Впрочем, они будут счастливы умереть. Прохожие в равной степени избегают встречи с призраками, как и те с ними. В худшем случае выживет лишь один, в лучшем – никто. Ночь переплетает их между собой, сталкивает и натягивает струны так, чтобы дрожало в судорогах. Между ними и ночью ведет свое начало сакральная, недоступная людскому взору близость. Близость в которой нет наслаждения. И Тэхен – призрак, трепещущий перед величием темноты. Вот он – тонкий эстет, наизусть читает Les Effarés Артюра Рембо, чтобы отвести страх от утомленного сознания, пока стороной обходит многолюдные улицы, скрываясь в переулках, надеясь не повстречать прохожих на пути. Сейчас он бы не отказался от удобных коленей, на которые можно уложить голову и навеки заснуть, пока родные пальцы трепетно перебирают мягкие пряди. Он бы даже спрятал шипы, с ним они ни к чему, вместо них он бы представил спокойному взору нежные лепестки чайных роз, что душа затаила у сердца. И возможно, получил бы нежнейший поцелуй в подарок. Мечтать не вредно, но чудес не случается; с Тэхеном особенно. После двенадцати в нем просыпаются неутомимые желания, не утолить которые – причинить вред себе. И сегодня ему ужасно хочется шоколада, черного, без грамма молока, чтобы горечь собралась на языке, возвращая к жизни. А ожить ему хочется намного больше, чем почувствовать вкус шоколада. Мышью проскользнув сквозь раздвижные стеклянные двери, Тэхен скрывается за бесконечными стеллажами и полками. Три плитки шоколада, вынуждают прихватить еще несколько упаковок рамена со вкусом утки – необычно, но вкусно, – после сладкого у него как по часам просыпается аппетит. Спустя девятьсот восемь секунд Тэхен уходит так же, как и вошел: тихо, как мышь, но с наполненным рюкзаком на плече и ожиданием поскорее набить желудок. Он прячется под капюшоном от презрительных(ли?) взглядов и опускает голову то ли от стыда, то ли от усталости. Ни во время пришедшее сообщение заставляет подскочить на месте от громкого сигнала и потянуться в карман за телефоном: у него в списке слишком много контактов, которые не любят ждать ответа. Имя, высветившееся на экране, вызывает желание зашвырнуть устройство как можно дальше, только бы не читать, но работа обязывает быть послушным. the Beast 00:36 a.m У тебя неделя, чтобы привести свою очаровательную мордашку в порядок Он один из немногих, кто не требует ответа, и именно за это Тэхен его ненавидит. Отметив как прочитанное и выключив телефон до самого утра, он прячет его в недрах полупустого рюкзака, надеясь, что не раздраконит зверя своим молчанием и покорством. Спрятавшись в уже привычном переулке на полпути к дому, Тэхен прижимается плечом к на удивление чистой стене и выдыхает, в последние дни особенно тяжело находиться рядом с людьми. Но стоит отдать должное сказочному хену, что позаботился о нем, когда это было необходимо, хотя он даже об этом не просил и не попросил бы. Ким Тэхен не просит о помощи, даже сотрясаясь в предсмертном огне. Ему требуется время восстановить сбитое дыхание, и он смиренно прикрывает глаза, пораженный собственным бессилием перед социумом. Пульс отбивает дробью в висках, заглушая все остальные звуки, в том числе и чужие шаги; жаль, он вовремя не открыл глаза. Грубые руки пригвоздили его лопатки к стене, которая только-только была для него опорой, ныне – ловушкой. Перед ним трое, что вряд ли старше него, но намного сильнее. Их лица скрывают капюшоны, Тэхена больше нет, и он сильно напуган. — Деньги в кармане, в сумке – рамен на ужин, — осторожно говорит Тэхен с надеждой, что самоуправство не отразится на его теле. Он точно понимает, что от него нужно, и это вполне не трудно: достаточно трезвого ума и хоть малейшей внимательности. Раскладной нож в руке не для того что бы убить, просто припугнуть; рассеянный знак, как признак неуверенности; и хладнокровие на отвратительных лицах. Наличка – все, что их интересует. — Какой дрессированный песик, — голос под стать словам подбирается ближе к лицу, пуская страх по пояснице вверх. — Есть ли у этого песика хозяин? Тэхен не успевает даже пискнуть, когда со стороны раздается уверенный, но ужасно раздраженный голос. — Есть, но псы здесь только вы. Теперь приглашаю всех съебаться, — рычит он, наблюдая, как сомнительного вида толпа отступает, и смотрит на мальчишку, который, кажется, напуган им куда больше, чем компанией несостоявшихся воров, так ничего и не получивших. Нож не пригодился, и трое парней, заинтересовавшихся легкой добычей, поджав хвосты, как помойные псы растворяются в воздухе, пропитавшемся страхом. Тэхена снова хватают за руку, только чуть более осторожно. Обладающий изумительной памятью, он более чем уверен: эти руки он встречает впервые. Широкие ладони, короткие ногти заканчивают мягкие угловатые кончики пальцев, кутикула содрана – кто-то слишком много нервничает и Тэхена это отчего-то забавляет, но он готов поспорить, что дальше эти жилистые ладони перетекают в неземной красоты руки, с темно-синими реками вен, что видны через светлую кожу. И от этого безумно хочется задрать рукава, чтобы удостовериться в правильности собственных домыслов. Их пальцы переплетены накрепко вплоть до последнего поворота, и если бы Тэхен имел возможность свободно мыслить сейчас, то явно заподозрил бы нечто не ладное, ведь ведут его, а не он. Прикосновение не тяжелое, осторожное, и даже вырвать руку хочется чуточку меньше, но страх не отпускает так же, как и мужчина впереди. Он не намного выше самого Тэхена, но широкая спина и плечи внушают безоговорочное доверие, правда в случае чего отбиться он не сможет. — В следующий раз ходи людными улицами, если не можешь за себя постоять. Тэхен не сразу понимает, что слова предостережения брошены ему. Он останавливается лишь в тот момент, когда грудью встречается с крепкой спиной, едва ли не валится на землю, отчего спасает лишь крепкая хватка на запястье и вовремя подставленная ладонь под поясницу. — А для тех, кто постоянно летает в облаках, выходить на улицу после десяти и вовсе запрещено. Они слишком долго стоят прижавшись друг к другу, не говоря ни слова, ровно до тех пор, пока Тэхен не начинает ощущать хватку на спине намного сильнее. Тэхен не может видеть лицо мужчины над собой, из-за спадающей на него тени и черного капюшона, в то время его самого читают как по ладони. Истощенный, пустой и замученный – такой Тэхен для него в новинку. Тэхен поникший и напуганный, со стеклянной крошкой, осевшей в горле с целью расцарапать его стенки. Его побледневшие от страха, некогда покрытые вишневым тинтом губы, больше не требуют поцелуев. В покрасневших от усталости глазах коричного оттенка таится желание раствориться и исчезнуть раз и навсегда, поддаться забвению и стереть любое упоминание о Ким Тэхене. Но Тэхен всего лишь очаровательный трепетный мальчик, такой же нежный как поцелуи, которых он никогда не получал. В его зрачках отражается мертвое солнце, а в душе черные вороны поют колыбельную погибшим от неразделенной любви. Любви к нему, которая приходит из ниоткуда, заражая их терпкой печалью, выживут - единицы. К тому моменту, когда сильные руки возвращают его в устойчивое состояние, в легких закачивается воздух. Тэхен еле сдерживается, чтобы не ухватиться за широкие плечи и повиснуть безвольным мешком, но даже для него это слишком откровенно. Мужчина в последний раз смеряет его взглядом и собирается уйти не попрощавшись, но отпустить его просто так Тэхену не дает полуживая совесть. — Спасибо, — робко шепчет Тэхен, не выпуская широкую ладонь из своей, потому что не знает, кого именно он благодарит. Но ответ, на еще не заданный вопрос, не заставляет себя ждать. — Чонгук.