Les Miserables

Хосок далеко не радуется, видя, как голубое небо сменяется серыми, а то и чёрными тучами. Точный прогноз, поставленный на ежедневные оповещения, оказался ничуть не точным. Метеорологи врут, говоря, что погода будет прекрасной и солнечной, дурят глупых и доверчивых, который с радостью выбегает гулять, потому что на улице тепло. А в итоге гроза, молния и жуткий ливень, пронизывающий насквозь вплоть до ломких костей. Уставший и промокший до нитки, Хосок ловит глазами сверкающую молнию, подмечая, что нечеткие края лишь прибавляют привлекательности. Это было бы романтично, если бы не холод кусающий за острые плечи, пробравшись на широкий воротник. Едва завидев вывеску, Хосок забегает в самое близкое кафе, чтобы хоть немного погреться, ведь дождь, под который он попадет, не может быть тёплым, даже учитывая время года. Таким раздраженным он себя уже и не помнит, в последний раз он так сильно на себя злился лишь в тот момент, когда потерял кулон с васильком в капельке смолы – единственную память о бабушке. Хосок садится за последний свободный столик и, поморщившись, отбрасывает противно-мокрую кожаную куртку на соседний стул. Капли воды с челки опадают на лакированную столешницу, размытыми узорами оседают на мягких салфетках. Но ему сейчас явно не до лужиц, собирающихся на столе, только ни тогда, когда промокшая футболка липнет к плечам и груди, вынуждая время от времени поправлять её, чтобы не перевернуть стул со злости. Еще один день подходит концу, прошедший по итогу многих. И опять на исходе дня, он сидит в полнейшем одиночестве, подводя итоги, но итоги подводят его. Горстка невыполненных обещаний, данных себе с утра; забытые пометки в ежедневнике и планы на недалекое будущее – утеряны до следующего дня, в котором он снова ничего не сделает. Одернув футболку в тридцать седьмой раз, Хосок поднимает руку, чтобы позвать официанта, но именно в этот момент в двери врывается совсем невесомая девушка наперевес с огромным зонтом в шотландскую клетку. Она неловко улыбнулась, и выдавив из себя тихое «простите», проследовала прямиком к его столику. Ей не обязательно озвучивать свое желание вслух, Хосок и сам видит, что свободных мест нет, а дождь за окном настолько сильный, что он даже не в силах рассмотреть обратную сторону улицы. Она улыбается ему в благодарность и неуклюже опускается на стул, задев своим огромным зонтом бумажный фонарик позади себя. Хосок, как приличный молодой человек, сделал вид, что не заметил. Но последующие неловкие движения было сложно не заметить, но сейчас ему важнее оставить после себя хорошее впечатление. — Суджон. Бледная ладонь перегораживает ему обзор, не давая рассмотреть деревянный узор под толстым слоем темного лака. — Хосок, — и он осторожно её пожимает. Ему кажется, что неплохо бы было сказать что-нибудь еще, вроде «приятно познакомиться» или «рад встрече». Но она вскидывает руку вверх, едва не свалившись со стула, чтобы позвать официанта, который в ту же секунду оказывается рядом с ней. Она просит принести ей самую большую порцию шоколадного мороженого, и Хосок ставит пометку, чтобы спросить её о том, что её так расстроило. В то время как сам заказывает чашку американо, потому что этой ночью спать не планирует. — Как ты оказалась под дождем? — спонтанный вопрос, по его мнению, лучший способ завести беседу и аккуратно перевести её в нужное русло. — Мой новый возлюбленный не пришел на свиданье, — она совсем спокойно пожимает плечами, создавая ощущение, что ей совсем все равно, — а теперь даже не отвечает на звонки. Скорее всего, я ему надоела. Она замолкает ровно в туже секунду, когда официант возвращается к их столику с подносом в руках. Все так же очаровательно улыбнувшись молодому парню в ответ, девушка выдыхает тихое «спасибо» и окунает ложку в переполненную сладостью чашку. — Мне жаль, — осторожно говорит Хосок, когда они снова остаются наедине, если это возможно в переполненном кафе. — Мне нет, — заявляет Суджон и отправляет в рот очередную ложку с мороженым, — если он не хочет быть со мной, то так даже лучше. Например мой бывший, ушел от меня к милому пучеглазому парнишке, хотя сам тоже был тем еще плюшевым медвежонком. И я его не виню, потому что я действительно была лишней. Я рада за них, хотя мы больше не общаемся, если бы мы дружили, то нас наверняка бы отягощал факт ушедших отношений. Иногда я встречаю их, и они правда очень милые, особенно их разница в росте. Хосок даже забывает про остывающий кофе, потому что ее слова настолько искренние, что он не может возмутиться. То как Суджон говорит о своих прошлых возлюбленных, на самом деле невероятно, ведь она все еще их любит. Хосок думает, что так не сможет. Не сможет принять свою ненужность и чей-то выбор не в его пользу. — Не смотри так на меня, — это заставляет Хосока немного вздрогнуть, он и сам не заметил, как пялился на нее все это время, — мне просто нравится влюбляться. — Влюбляться не всегда прекрасно. — Напротив, мой дорогой, это очень прекрасно, — Хосок никогда бы не подумал, что спорить можно настолько ласковым тоном. — Это как находить новое увлечение, вроде вязания или лепки из глины, ты отдаешь себя этому полностью. И это приносит тебе удовольствие. — Во влюбленности нет ничего хорошего, если она безответна, — Хосок мрачнеет на глазах, и улыбка, которую он носит постоянно, становится все тяжелей. Со своим немноголетним опытом в безответности, он мог бы написать неплохую докторскую и защитить её в одном из лучших институтов Кореи, на тему влияния односторонней влюбленности на истощенное и разбитое сознание. — Боже мой, — Суджон взвизгивает настолько громко, что люди с соседних столиков оборачиваются на нее, но она слишком возмущена, чтобы обращать на это внимание, — как ты можешь требовать от кого-то взаимности? Ты такой эгоист. Влюбился, поздравляю, но ожидать в ответ того же бессмысленно. Никто не будет любить тебя просто за то, что их любишь ты. Люби его и желай счастья, даже если он любит кого-то другого, Хосоки. Суджон замолкает так же быстро, как и начала говорить. И Хосок не может не согласиться с тем, что она действительно прекрасна, пока собирает ложкой остатки мороженого, чтобы он мог набраться смелости. Девушки всегда очаровывали его, как красивые японские афоризмы. Легко влюбляются, не боятся близости и сияют на каждом шагу. Они тихие, но присутствие их может согревать, даже в лютый мороз. Они сильны духом, любят танцевать босиком до рассвета, заранее скинув неудобные туфли, всегда помогут и утешает, если это необходимо. Хосок влюблен в каждую из них, он не смеет это отрицать. Общение со взрослыми девушками и женщинами всегда приносило ему удовольствие и парочку хороших советов. Это могла быть мама, пожилая соседка или незнакомая девушка в кафе, но их слова неизменно приносили ему пользу. Слова и объятия, приправленные чувством заботы и материнской любви, окутывали его с головой, грели уставшего и растраченного по пустякам, чтобы помочь и вернуть к жизни. Хосок не мог оставить это незамеченным, будучи с детства приученным доверять старшим. — Я понимаю, — Хосок понуро опускает голову, только бы не встречаться с ней взглядом, для человека, что не может терпеть зрительные контакты, это было бы просто невыносимо, — но так не смогу. Когда Хосок решается все же посмотреть на нее, Суджон безразлично перебирает пальцами свои волосы, разглядывая сквозь окно затихающий ливень. В её кофейных глазах пряталась маленькая беззащитная девочка, которая любила влюбляться и открывалась любому встречному. Она закрыла глаза и неожиданно вспомнила цвет своей первой влюбленности. Он состоял из сотни тысяч мерцающих огоньков, розовых оттенков и черно - белого минимализма. А сон, в котором они бесконечно находились, состоял из идеальной элегантности, где никто не знал ни о боли, ни о пагубном восприятии. Как же ей этого не хватает. — Мы так стремимся быть любимыми, что часто отдаём своё сердце в недобрые и неумелые руки, — её некогда солнечный голос напитывается тоской, настолько вязкой, что она вот-вот затянет в свои объятья и Хосока. — Так стараемся избавиться от скопившейся в душе нежности, что дарим её тем, кто и не собирался с нами оставаться навсегда, а только лишь зашёл на короткое время. Верим в любовь истинную, бесконечную, верную, что не предаст, не променяет, не отречётся и никогда не перестанет. И, милый мой, поверь моему опыту, это того стоит. Хосоку нечего на это ответить, он едва сдерживается, чтобы не заплакать в людном месте. Когда все пошло не так? Когда из сильного и непоколебимого человека все скатилось до обычного бессилия? Хосок действительно хотел бы это знать. Хотел бы знать, когда агрессия, рвущаяся изнутри, превратилась в океаны слез, в опущенные руки, в покусанные губы. Хотел бы знать, когда его мир закрылся где-то внутри, душа своей безвыходностью. Хотел бы он хоть раз вдохнуть полной грудью, проживая целый день без лишней мысли. Это было так давно, он уже и вспомнить не может, когда в последний раз засыпал спокойным сном, без выступающих на ресницы слез. Раньше он топил эти чувства, пока через край не начало проливаться, когда уровень сдержанности превратился в растоптанную тряпку на полу. Он помнит лишь ту боль, что сейчас по венам режет хуже ножа. Больно, но едва ли физически. Хосок живет от приступа к приступу, от апатии к апатии, от бессилия к бессилию. Хосок задыхается от собственного желания, от желания быть услышанным, от желания быть спасенным. Холод от влажной футболки пронизывает его насквозь, лижет острые крылья лопаток и впивается в выпирающий позвоночник. Он чувствует на себе каждый мимолетный взгляд, который он принимает за жалость, просто не может думать иначе. Суджон неслышно поднимается с места и опускает руки на напряжённые плечи, стараясь уберечь от него самого. Никто не обращает на них внимания, всем все равно, что мальчик, столько времени несший в себе самые яркие подсолнухи, растворяется от дождевой воды, что впиталась в одежду. Никого не волнуют разбитые надежды и отправляющие чувства к человеку, который на него в этом плане никогда не посмотрит. — Ты все такой же, — вдруг говорит Суджон, запуская ладонь во влажные хосоковы волосы, — очаровательная улыбка, вечно играющие с солнцем глазки, щечки и эти прекрасные ушки. Не вздумай меняться. Перед тем как уйти, Суджон что-то размашисто пишет на бумажной салфетке и оставляет на ней след от красной помады. Хосок не успевает вовремя спросить откуда она его знает и даже попрощаться, потерявшись в собственной голове, он замечает лишь исчезающий в дверном проеме огромный сложенный зонт, которым она едва не задевает высокий торшер. Хосок порывается броситься за ней вслед, но салфетка оставленная на прощанье, привлекает внимание. <Люби, не нуждаясь в ответном чувстве./> Почему-то он прячет клочок бумажки в боковой кармашек своего кошелька, оставляя её на память, чтобы после сотни раз перечитывать, хотя еще с первого раза запомнил эти слова наизусть.

***

— Милый мой, смотри, что я тебе принес. Входная дверь открывается с противным треском, впустив внутрь веселого Тэхена и нежное благоухание алых цветов боярышника. Тонкие пальцы задумчиво перебирали в ладонях белоснежные лепестки маргаритки, которые уже успели подувянуть от слишком теплого воздуха снаружи. Тэхен скрывается в кухне, так и не показавшись на глаза Юнги, разделяющего участь нежных маргариток. Но цветы уже опущены в стеклянную кружку с прохладной водой, а он до вечера растворится в этой духоте. А пришедший к нему Тэхен теперь еще и лезет обниматься, но он и не думает противиться. В последнее время Тэхен, наверное, единственное, что скрашивает его серую жизнь в холодной однушке. Это он постоянно таскает ему цветы и ставит их в чашки за неимением вазы, хотя Юнги они и вовсе не нужны, ему бы просто лечь и уснуть крепко до потери дыхания. Но Тэхен вряд ли даст спокойно ему умереть, ведь кому тогда он станет приносить зефир в черном шоколаде? О ком ему тогда заботиться? — Почему ты постоянно грустишь? — Тэхен шепчет ему в самое ухо и утыкается в молочную шею. Тэхен любил его самым нежным способом, в их отношениях не было ни капли грязи, лишь тепло и ночи, проведенные под одним одеялом. В противоположность ему, такому нежному и воздушному, Юнги казался острой ледышкой, не способной отдавать тепло. Но все равно держался за Тэхена так сильно, что запах его французских духов с нотками едва уловимой корицы отпечатались в рецепторах по всему телу. Помимо Юнги, Тэхен любил береты из фетра, букеты сухоцветов, улыбаться невинно, чуть прищурившись и клубничное молоко по вечерам. Но самой сильной его страстью оставалась и всегда ей будет – нежность, что сочилась пастельными оттенками и ароматом лаванды. Нежность всегда привлекала Тэхена; он окунается в её трепетное, робкое дыхание и растворяется в мягких ласковых лучах. Он любил все эти нежные вещи, как чай и сладости в полдень, ходить босиком по нагретому солнцем паркету, читать, засыпать под шум дождя, жечь ароматные свечи, усевшись на пол, пытаться подружиться с животными, переплетаться лодыжками на прохладных простынях и прижиматься к собаке или кошке. А еще ему нравился такой тоненький и крошечный Юнги устроившийся в его руках. Едва уловимые нотки чарующего запаха белоснежного тела, скрытого за привычной водолазкой с длинными рукавами, несмотря на удушающую жару. За воротом одежды прятались целые созвездия из родинок на худых плечах и темные синие отметины, которых там быть не должно. — Что это? — отстранившись, Тэхен заглядывает за его воротник, чтобы получше рассмотреть синюшные пятна на нетронутой солнцем коже. Но Юнги вырывается, зашипев от боли, когда тонкие пальцы задевают гематомы на его теле. — Покажи мне. — Я подрался. — Нет, Юнги, тебя избили, — Тэхен вскакивает с кресла и подбегает к старшему, что притаился в тени в углу за торшером. — Ты дал себя избить. Юнги часто избивали, иногда настолько сильно, что несколько раз его увозила машина скорой помощи и начиналось судебное разбирательство. Но он никогда не оставлял заявлений и говорил, что виноват сам. Тэхен никогда не понимал, почему именно его постоянно избивают и калечат, и почему он никогда не сопротивлялся. Юнги никогда не пытался дать ответный удар, хотя сам принимал их как давно привычное, словно боль текла в его венах с самого рождения, а гематомы — украшение чересчур худого тела. Его нежно-карие глаза никогда не молили о помощи, лишь роняли кристально чистые слезы. Тэхен сотни раз умолял его больше никуда не ввязываться, даже отправлял на курсы по самообороне, но все без толку. — Я хочу тебе помочь, — схватив Юнги за руку, он тянет его на себя, силясь сжать узкие плечи руками и хорошенько встряхнуть, да так, чтобы все мозги на место встали. — Не суетись, я могу и сам во всем разобраться, — он вырывается снова, но дёргается слишком сильно, обнажив тонкие запястья, покрытые десятками царапин, поднимающихся вверх по рукам. Тэхен чувствует как холод подбирается к нему, обхватывает лодыжки железными оковами и пускает морозец выше. В животе скручивается тугой узел, он отяжеляет и камнем тянет вниз, Тэхену внезапно хочется осесть на пол, но он так и остается неподвижным. Холод не отступает – поднимается выше, обнимает за плечи и давит-давит-давит с такой силой, что он вот-вот закричит. — Что ты наделал? — вымученно стонет Тэхен, ощущая колющие иглы в глазах от подступающих слез. — Это тебя не касается. Натянув рукава до самых кончиков обгрызенных пальцев, Юнги отходит подальше; так хочется, чтобы Тэхен отстал, ушел, но он не может его попросить, не может обидеть. Но он лезет не в свое дело, сыпет соль на рваные раны и требует ответов. Юнги не может на них ответить, и даже если у него найдется парочка весомых аргументов, то все равно смолчит, он не обязан перед кем-то отчитываться. И вообще Тэхен не должен был это увидеть. — Нет, Юнги, — Тэхен почти выкрикивает, но его голос пропитан мольбой и отчаянием, что полно чрезмерной вины и беспомощности. Тяжело осознавать, что человек, который роднее тебе собственной семьи, страдает, а ты ничего не можешь сделать. Никак не можешь помочь, ты просто забит в угол и бездействуешь. Это ни что иное как бессилие, тянущее вниз и отягощающее все внутри, превращающее сердце и подступающие к нему артерии в свинец. — Все, что касается тебя, касается и меня. Просто скажи мне, зачем? — Я думал, мне станет легче, — тихо отвечает Юнги и отворачивается к стене, надеясь не видеть чужих карих глаз. — И как стало? — Да. — А вот мне нет, — некогда теплый голос, очаровывающий легкой хрипотцой, налился сталью, такой холодной, что заморозит кровь. — Мне стало только хуже, намного, Юнги. Темные блестящие глаза выдавали его с потрохами, не разрешая произнести хотя бы пару фраз, но Юнги лишь молча изучал стену перед собой. Он был настолько разбит и подавлен, что не видел в его прищуренном взгляде огромную бездну, похожую на глубокий омут беспамятства и безудержной тоски, от которой хочется волком выть на луну. — Просто забудь, — Юнги уже начинает раздражаться, потому что Тэхен все никак не умолкает, говорит-говорит и задает эти вопросы. — Нет, — где-то позади Юнги слышит шаги, удаляющиеся, — я никогда этого не забуду. Он не оборачивается, даже когда за его спиной хлопает дверь. Он знает, что Тэхен его не оставит, так было всегда. Поддавшись эмоциям Ким уходил от него и возвращался спустя какое-то время, уставший от обиды и одиночества. Он не мог оставить его надолго глупого, несчастного и неспособного жить. Также, как и десятки раз до, Тэхен придет к нему обратно, стоит только чуть-чуть подождать и в кухонных чашках снова зацветут маргаритки. Но Юнги видимо просчитался – цветы вянут раньше, чем Тэхен приносит новые.

***

По помещению витает едва ощутимый запах зеленого чая и влажной земли. Небольшая комната освещается лишь мягким искусственным светом, создавая причудливые витиеватые узоры на стенах. Телевизор на стене привычно транслирует какую-то передачу про животных, звук по обыкновению выключен – смотреть куда приятней. На полу его ждет дюжина петуний в цветастых пластиковых горшочках, которые необходимо пересадить в керамические и удобные. Если честно, Сокджин и сам не знает, зачем ему столько цветов, но после ночи, потраченной на заботу о побитом мальчишке, одиночество стало весьма ощутимей. Заказ на тринадцать петуний пришел с самой ранней доставкой, но разобраться с ними Сокджин решился лишь сейчас. Он понятия не имеет, как ухаживать за цветами, где их растить и когда поливать, но искренне верит, что они не вымрут к концу недели из-за его безопытности в общении с растениями. На крайний случай у него есть интернет и пара пыльных справочников, доставшихся от бабушки. Безымянная радиостанция по вечерам включает нечто спокойное, как раз для запоздалой уборки или одинокого ужина. Сокджин прокручивает колесико, всего на один оборот, не доводя до максимума тянущуюся мелодию. Идеальная громкость, он может прекрасно расслышать свои ненавязчивые тоскливые мысли и потанцевать, если ему понравится песня. Вслушиваясь в цветочные мотивы Hymn for the Weekend, наполнившие его небольшую квартирку мелодией лета. Сокджин двигая бедрами в ритм, пробирается между цветущими петуньями, стараясь не запачкать землей светлую мебель, подпевает Бейонсе, понимая, что действительно бы не отказался выпить. Кое-как справившись с перепачканной желтой футболкой, Сокджин стирает с себя остатки земли, а после долго рассматривает себя в зеркало, отмечая маленькие морщинки в уголках глаз и губ – утраченная молодость. На густых ресницах застывают крошечные капельки: Сокджин не хочет стареть, а расставание с красотой равно мучительной смерти. Густые темные волосы, карамельные глаза, пухлые губы слаще спелой малины, широкие плечи разбили немало сердец, в том числе его собственное. Он не безошибочно винит себя в одиночестве, излишняя гордость и высокомерие привели его к единственному исходу. Просто Сокджин слишком поздно понял, что всей его сияющей красоты не достаточно. Бесцельно растраченная юность, неумение любить и заботиться, чрезмерное самолюбие привели его к тому, что он имеет сейчас. Нежность, которую он копил столь долгие годы льется наружу, но принимать её некому. Из друзей лишь полный питомник зверья и рыжеволосый мальчишка, что теплее самой пушистой кошки. Сокджин ведет плечами нервно, и кончиками пальцев по ключицам вниз к впалому животу, сейчас его тело все еще молодое, но что будет спустя каких-то лет пять. И все же странно, что ушедшее время оставляет следы на коже. Не выдержав, он спешно надевает серую кофту с длинными рукавами, скрывающими его руки до самых кончиков столь ненавистных кривых пальцев. Расставив горшки с цветами по шкафам и полкам, Сокджин неловко опирается о кухонный стол, случайно задев ладонью кружку, которая уже летит прямиком на пол. Выругавшись сквозь зубы, он опускается на пол, как можно осторожней собирая осколки, но звонок в дверь рвет все его планы, как и острое стеклышко – тонкую кожу ладони. Наскоро вытерев руку бумажным полотенцем, Сокджин со стоном поднимается с пола, прижимая к ране чистое полотенце, на котором сразу же проявляются рубиновые пятна. Он открывает дверь после второго звонка, даже не посмотрев в глазок. Может ему действительно уже наплевать на собственную жизнь… Сокджин как никогда готов начать ругаться с непрошеным гостем, но красные от слез глаза и подрагивающие плечи сокрытые легкой рубашкой. Это уже вторая их встреча, а мальчишка все также плачет, стирает с нежных щек влагу, раздражая бархатную кожу. — Хен, — доносится эхом сквозь тысячу всхлипов, и Сокджин замечает, что у него самого трясутся руки. Мальчишка смотрит на него стеклянным взглядом из-под умирающих ресниц. Касается холодными, костлявыми пальцами, и Сокджин готов поспорить, что сквозь карамельную кожу просвечивается самое настоящее золото. — Хен, — совсем тихо на грани шепота, тонкие узловатые пальцы обхватывают сокджиновы предплечья, отчего его бледная кожа покрывается острыми мурашками, — хен. И вот тот самый момент, раздавай сколько хочешь, делись и не требуй взамен, ведь нерастраченной любви хватит на сотни несчастных. Но руки предательски не слушаются, дрожат как на морозе. За окном около двадцати по Цельсию, но в крошечной сокджиновой прихожей стояла такая зима, когда даже душа леденеет — все стены покрылись коркой, сивой, скользкой; все сцепилось, затвердело, время отключилось. Тонкая рубашка на несколько размеров больше не в силах согреть истощенное тело, а Сокджин и сам не менее холодный. Есть только разбитый на осколочки мальчишка, без устали вытирающий слезы, что шепотом отчаянно просит помощи. Сокджин не обязан его жалеть снова, он и в ту ночь притащил его домой чисто из чувства совести, а на утро обнаружил пустующую квартиру. И вот спустя неделю трусливо сбежавший парень с привычно зареванными глазами снова у него на пороге. А Сокджин все же не обязан его жалеть, но выставить за дверь не поднимается рука. Утянув парня за собой в квартиру, Сокджин захлопывает дверь за его спиной, отчего тот начинает рыдать еще сильнее. Усталый вздох проносится по квартире и исчезает в раскрытом окне, когда он заключает такого хрупкого, почти хрустального, наивного и измученного мальчишку к груди, обхватив грубыми мужскими руками почти девичью талию. — Я так больше не могу, хен, — навечно остается горькими слезами на плече. Они стоят так вечность, Сокджин гладит его по выступающим лопаткам кончиками пальцев, пока его плечи сжимают до хруста как последнюю опору: отпустить или ослабить хватку равно самоубийству. И Ким понимает его как никто другой, но дрожь все равно пробегает по позвоночнику, когда он наконец понимает, что слезы на собственных щеках совсем не чужие. Где-то за стеной тлеющая Cruel World Элизабет Грант сменяется не менее тоскливым Bored Билли Айлиш – грустный саундтрек для их печальной истории.