Родные

      Большая комната, уставленная рядами железных кроватей. На полу и стенах шевелятся тени деревьев, сторожащих окна — единственный глоток свободы. Но сейчас почти все детдомовцы уже спят, и скрип сухих веток о стекло пугает лишь одного ребенка.       Ноа подкрался к кровати брата.       — Я замерз. Можно я к тебе лягу?       К нему повернулся старший брат.       — Хочешь со мной поспать или по-настоящему замерз?       — Все вместе. — Ноа залез к нему под одеяло.       Старший запустил руку под рубашку Ноа.       — Смотри-ка, и правда, замерз.       — Перестань, мне щекотно, — хихикнул мальчик, но через секунду опять погрустнел. — Мама с папой… они ведь…       — Да, — ответил брат, гладя Ноа по голове.       — И что теперь будет?       — Ничего такого, о чем бы тебе стоило волноваться. Мы вырастем здесь, а потом купим дом и будем жить вместе.       — Хорошо бы… Но ты же вырастешь быстрее, я три года буду жить здесь без тебя? — испугался Ноа.       — Я буду приходить к тебе каждый день, если мне не разрешат остаться.       — Обещаешь?       — Обещаю, — и он сильнее прижал к себе Ноа. — Ты согрелся?       Ноа кивнул и улыбнулся.       — Спокойной ночи, — шепотом пожелал он.       — И тебе спокойной ночи, Ноа…

***

      Вэйстоун открыл дверь, звякнув ключами.       — Проходи. Можешь обувь не снимать — завтра утром все равно домработница придет.       Нил прошел в гостиную и с улыбкой осмотрелся. Много света, белого и синего цветов.       — Это твои любимые цвета…       — Да, — ответил Вэйстоун, приняв утверждение за вопрос.       — Красиво: мечтательно и со вкусом.       — Спасибо. — Хозяин квартиры бросил пиджак на синий диван и сел сам. — Присаживайтесь, — снова перешел он на «Вы».       Нил опустился на диван напротив.       — Так откуда Вы знаете моего брата?       — Ну, — замешкался Номель, — это очень длинная история, продолжительностью с жизнь, и довольно-таки скучная, лучше как-нибудь потом расскажу.       — Могу я задать очень… жестокий вопрос?       — Жестокий? — удивился Нил.       — Как звали моего брата?       Номеля как током прошибло.       — Что? — Он от всей души пожелал, чтобы то, что он сейчас услышал, оказалось обычной слуховой галлюцинацией.       — Я знаю, это ужасно, но я не помню ни его имени, ни его внешности, ни его голоса — ничего. Знаю, что он был очень красивым и добрым, припоминаю, что обожал слушать его голос… — Вэйстоун улыбнулся, глядя в пол.       — Ты очень любил его, я вижу. — Нил пересел на диван к Ноа.       — Да, очень. Только он мне и плохого достаточно сделал…       — Как это? — нахмурился Нил.       — Это очень личное, но раз ты был его лучшим другом… Он проявлял ко мне нездоровый интерес…       — Он тебя любил, — резко исправил Вэйстоуна Номель.       — Да, не спорю. Но… начинать делать такие вещи…       — Какие? — мрачно осведомился Нил.       Вэйстоун покраснел.       — Он меня любил не только как брата…       — Я это уже понял из разговора. Но что в этом плохого? — Нил вскочил на ноги, сам того не замечая.       — А что в этом нормального?! — с дивана закричал Вэйстоун.       — То есть ты считаешь, что не зря от твоего брата отказались?!       — Его отвезли в лечебницу, ему нужна была помощь!       — Да ни в какую лечебницу никого не отвозили, открой глаза, Ноа!       — О чем ты? Откуда ты вообще что-то можешь знать?!       — Думаешь, я мало о тебе знаю? — спокойным тоном продолжил Нил, опускаясь на диван. — Твои любимые цвета — белый и синий…       — Это по квартире видно, и я подтвердил уже.       — Да, но я знаю то, что по вещам с первого взгляда не поймешь. Ты ненавидишь крепкий чай…       — Это ты у Лидии мог узнать, — скептически постарался осечь его Вэйстоун.       — …тебя всегда боялись маленькие дети, и ты часто плакал, расстраивался из-за их реакции. Ты обожал спать вместе со своим братом и каждый раз говорил, что тебе холодно, чтобы он пустил тебя к себе. У вас так и не было секса, хотя ему этого очень хотелось, как и тебе…       — Заткнись! Какую мерзость ты говоришь!..       — …но дело было не в гормонах, а в желании доставить друг другу удовольствие, чувствовать друг друга.       Нил сидел вплотную к Ноа, и так отклонившемуся к подлокотнику.       — Он мог тебе все это рассказать, — сердито ответил Вэйстоун.       — Есть вещи, о которых не рассказывают. Когда ты видел брата в последний раз, ты ревел…       — До этого можно додуматься!       — …а он улыбался, чтобы тебе не было так грустно, и чтобы ты запомнил его таким.       Вэйстоун остолбенел.       — Откуда ты это знаешь? — прошептал он, побелев от страха.       — Ноа…       Нил приблизился к его губам, но не успел Номель его поцеловать, как Вэйстоун оттолкнул его от себя.       — Что за…?! — И тут его глаза расширились: мозг, хорошенько все проанализировав, пришел к невозможному, но все же единственному выводу. — Быть не может… — одними лишь губами произнес Ноа, задержав дыхание.       — Наконец сообразил, — улыбнулся Нил. — Понимаю, ты шокирован, семь лет считал, что я покончил жизнь самоубийством…       Ноа вскочил с дивана, попятился назад, но покачнулся и упал на пол.       — Не ударился? — Нил опустился на белый ковер, протянул руки к младшему брату.       — Не притрагивайся ко мне!       Нил изумленно отшатнулся.       — Ноа…       — Не смей меня касаться… — Ноа попытался отползти к стене. — Ты со мной такие вещи делал…       — Это твое собственное мнение? — строго спросил его Нил.       Ноа замер.       — Я спрашиваю, это твое мнение? Ты всегда был податлив на чужие мысли. Я был единственным человеком, который заставлял тебя думать своей головой, иметь свой взгляд на вещи, не слушать других. Тебе семь лет вдалбливали, каким я был испорченным мальчишкой, признайся.       Ноа тяжело дышал, будто убегал от преследователей по лесу, перепрыгивая через овраги.       — Что тебе говорили, Ноа? — Нил приблизился к брату и не дал ему отстраниться. — Что я был болен? Поэтому домогался тебя, чуть ли не насиловал, так? Но ты ведь знаешь, что я ничего подобного не делал. Разве тебе не было приятно, когда я тебя целовал?       — Нет! — Ноа по-детски закрыл уши.       — Уверен? А я думаю, ты забыл. Нужно, чтобы ты вспомнил, почувствовал опять.       — Не надо! — Вэйстоун прижал обе ладони ко рту.       — Детский сад. Ты не изменился, — усмехнулся Нил, разводя его руки и прижимая их к полу.       — Перестань! — закричал Ноа, норовясь хотя бы ногами скинуть с себя брата. — Ты можешь хотя бы один раз подумать не только о своих желаниях?!       Нил замер, даже дыхание его остановилось на короткий промежуток времени. Он отпустил напуганного Ноа и поднялся с ковра.       — Прошу прощения, мистер Вэйстоун. Больше подобное не повторится. Я все еще в штате сотрудников?       — Да… — Ноа сидел на полу, опустив виноватые глаза.       — Простите за беспокойство. Я пойду. Если что-нибудь будет нужно, вот, — Нил положил на диван визитку, — номер телефона.       — Да…       Номель развернулся… Рука Ноа сама потянулась к Нилу, но Вэйстоун вовремя себя образумил.       И дверь закрылась — Нил Номель ушел.

***

      Солнечный свет проникал в комнату через широкое окно. За столом в небольшой кухоньке сидели мальчики — двенадцать и пятнадцать лет. Женщина стояла у плиты и что-то готовила. Масло шкварчало, мелкие брызги вылетали со сковороды на плиту. Младший брат к еде так и не притронулся, старший рвал тост на куски и ел как робот — не чувствуя вкуса.       — Мама… — начал младший.       Нил бросил на Ноа грозный взгляд.       — …скажи, — продолжил он, — любовь — она ведь разная может быть, да?       — В смысле? — Женщина повернулась к приемным сыновьям.       — Ну… — замялся Ноа. — Любовь к душе испытывается, а не к телу, верно?       Нил исподлобья посмотрел на совершенно чужую женщину.       — К душе, — согласилась она.       — Значит, ничего плохого нет, если мужчина любит не женщину, а другого мужчину?       — Что за глупость?! — рассердилась она. — Такого быть не может! Это болезнь! Таких людей надо лечить, отводить к психиатру!       Ноа опустил глаза в стакан с соком.       — Это, конечно, сугубо Ваше мнение, — жуя тост, подметил Нил и поймал взгляд брата. — Люди по всему миру относятся к этому по-разному.       — Это не любовь, а сплошная похоть и извращение!       — Часто дело обстоит так, но бывает, когда двух мужчин связывает и любовь, а секс лишь помогает почувствовать друг друга.       — Нил!       — Ноа двенадцать лет, он уже имеет представление о сексе, сейчас дети куда быстрее растут, миссис Вэйстоун.       — Я не желаю даже слышать в моем доме эти бредни! И я говорила уже: называй меня мамой.       — С какого… резона, — откашлялся Нил, — я должен звать так абсолютно чужую мне женщину?       — Мы с мужем вытащили вас из детского дома. Будьте благодарны!       — Вы нас воспринимаете как домашних животных, взяли нас от безделья, а детский дом был вовсе не такой дырой, как принято считать. А ты что думаешь, Ноа?       — Думаю о чем? — осторожно спросил он, двумя руками сжимая стакан.       — Обо всем: может ли быть любовь между мужчинами; в детском доме было не так уж плохо?       — Я не знаю… — пожал плечами Ноа. — Хочется верить, что для любви нет вообще никаких преград. А в приюте… мне там все-таки было хуже… меня там все почему-то боялись… а здесь никого из детей нет, только в школе.       Нил смотрел на Ноа с улыбкой.       — Почему ты улыбаешься? — спросил младший брат старшего. — Я ведь не во всем согласился с тобой.       — Это и замечательно. Ты сказал то, что сам думаешь, так и надо. И никогда не обращай слишком много внимания на чужое мнение: слушай его, но не принимай за свое.       — Так я все правильно сделал? — расцвел Ноа.       — Да. — Нил подошел к брату сзади и обнял его. — Умница, Ноа…