Рисуй!

      В светлую и без того комнату через открытое окно проникали ленивые лучи солнца, ветер развевал легкие шторы. На железной койке, прижавшись боком к покрашенной в бледно-желтый цвет стене, лежал Никита. Его руки обнимали колени, стеклянные глаза не двигались, грудь еле заметно вздымалась от меланхоличного дыхания. Протяжно скрипнула дверь, и в комнату вошли двое: женщина в легкой летней одежде и почтенный старец в медицинском халате.       Женщина присела рядом с сыном.       — Никита… Никитушка, как ты?       — Он в стабильном состоянии, — вместо мальчика ответил врач, — но с эмоциональным фоном небольшое затруднение…       — Какое?       — Пусть он сам расскажет, — и врач отошел к двери.       — Никитушка, скажи мне, как ты себя чувствуешь?       Старшеклассник медленно сполз с больничной койки и прошелся босиком по палате.       — Как я? Три месяца назад ты сдала меня в дурдом…       — Милый, ты рисовал странные рисунки, говорил о суициде…       — Он погиб, потому что я не смог его остановить. Я знал, что он хочет спрыгнуть с крыши, я знал — я ведь нарисовал это! А ты засадила меня сюда, и я не смог предотвратить это!       — Ты не пророк, Никита! Это болезнь, пойми! Я сделала это из любви к тебе, заботы…       — На кой-черт мне забота, если мой лучший друг умер из-за меня?!       Графин сорвался со стола и разлетелся на кусочки, обрызгав пол водой.       — Вот и он так же… об асфальт…       Женщина без капли вины или сожаления поднялась и молча вышла из палаты.       — Никита. — Психиатр положил руку ему на плечо. — Я вовсе не верю в чудеса, но что-то в тебе и в твоих рисунках есть. Три месяца я пытался найти у тебя хоть какое-то отклонение, но ты здоров, и больше тебе нет нужды здесь находиться. Я тебя выписываю. Ты рад?       Никита прошел к койке и вернулся в прежнюю позу.       — Мне лучше здесь…       — Но здесь ты все время думаешь о том, что произошло.       — Да. А там я отвлекусь и забуду…       — И перестанешь себя наказывать. Что же в этом плохого?       — Я не должен забыть. Это из-за меня… И Вы можете сколько угодно говорить, что я непричастен, я все равно останусь при своем мнении.       — Да, я это знаю, — вздохнул врач. — Начинай собирать вещи — завтра ты едешь домой.