Рисуй!

      Книга громыхнула о край парты, и Никита вскочил на ноги как ужаленный. Все студенты в аудитории тихо прыснули от смеха.       — Порохов, я все понимаю, но не мог бы ты спать на моих лекциях потише? — Дмитрий сурово, но в то же время и снисходительно, взирал на заспанного художника. — Уже семь часов, все устали, но потерпеть надо всего полчаса. И сядь, Порохов, ты мешаешь студентам, сидящим за тобой.       Никита покраснел и сел на место. Глаза опять начали слипаться: не засыпать тридцать минут — почти невозможная миссия. По истечении первых шестидесяти секунд голова Порохова медленно склонилась к поверхности парты.       — Вижу, — с нескрываемой улыбкой вздохнул лектор, откладывая книжку на край своего стола, — некоторым собраться непосильно. Что же, отпущу всех вас пораньше. Хороших выходных.       Он замер, оперевшись на преподавательский стол. Яркие глаза ждали от Никиты определенных действий. Как Дмитрий и предполагал, студент собрал вещи и с деловым видом заторопился к двери позади толпы уставших однокурсников.       — Порохов! Раз уж ты проспал почти всю лекцию, уверен, тебе хватит сил обсудить ее со мной.       Никита с прижатым к груди подбородком вернулся, и в аудитории остались лишь двое.       — Вы что-то хотели? — Художник избежал встречи со взглядом преподавателя.       — Опять на «Вы»? — нахмурился Дмитрий.       — А как еще я должен обращаться к своему преподавателю?       — Никита. — Он подошел к студенту и за подбородок поднял его лицо. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?       Взгляд глаза в глаза — как тут продолжать вести себя отстраненно?       — Нормально. — Ник попытался спрятаться, но рука литератора не дала ему это сделать. — Но я бы не хотел впредь поднимать эту тему.       — Почему?       — Не люблю вспоминать об ошибках, — словно плюнул его в лицо Порохов, вырвав подбородок из горячих пальцев.       Дмитрий, ни капли не удивляясь, пристроился на любимый угол стола.       — Слушаю предельно внимательно.       Никита отвел глаза в сторону и сжал кулаки, стараясь говорить, не показывая истинных чувств, но злость и обида местами вырывались наружу, и скрыть их было почти невозможно:       — А что тут объяснять?.. Все, что было вчера, несерьезно… цветы, конечно, красивые, но не стоит их мне дарить, лучше бы жене и дочке… кольцо же… вот почему!       Дмитрий потер переносицу и, закрыв глаза, попросил:       — А можешь теперь все это еще раз, но более связно и осмысленно?       — Что непонятного? Я же все рассказал!       — Но таким образом, что я ничего не понял, а услышал ряд случайных слов. Почему несерьезно? Какая жена? Какая дочка? Причем здесь кольцо?       — Не придуривайся! Я не идиот! У тебя золотое кольцо на безымянном пальце — ты женат!       — Никита, я…       — Замолчи!       — Никита! — прикрикнул он в ответ. — Дай же мне хоть слово вставить…       — Ничего не хочу слушать! — Никита по-детски закрыл уши и выбежал из аудитории.       «Спрятаться… Я должен спрятаться от него». Но ноги несли в единственное, когда-то укромное, место. Прямо по широкому и пустому коридору, вверх по лестнице — скорее…       Вот оно, небольшое окошко, совсем близко, но нога соскользнула с края ступеньки, и Никита провалился в темноту.

***

      Шум, звон в ушах и боль то ли в голове, то ли в боку, то ли в руке… Кажется, болело все. Где-то далеко раздавались крики множества людей. В голове была сплошная каша: от удара мысли перемешались так, что теперь, чтобы разложить их обратно по полочкам, придется потратить время.       Мало что пока еще соображая, Никита поднял веки и голову. Ветер заколыхал волосы, как назло полезшие в глаза. До слез знакомый вид на город, до боли родная крыша…       — Ну и падение ты совершил, — рассмеялся призрак, крутящий пальцами у губ травинку. — Все кости целы?       Никита сел по-турецки, так и не посмотрев на старого друга.       — Давно я тебя не видел, но рад, что в этот раз ты меня не убиваешь — это были очень страшные сны.       — Брось, — улыбнулся он, — не маленький, чтобы снов пугаться. К тому же, это и вправду были всего лишь сны — то, что творится у тебя в голове, а не за ее пределами; я бы никогда в реальности так не сделал.       — Кто ж тебя знает. — В небе тоскливо закричала чайка, и Никита проводил ее взглядом. — Я никогда бы не подумал, что ты можешь совершить такую глупость… Ошибся, как видишь.       — Я не знаю, зачем это сделал, — признался мертвец, все больше походивший на живого. — У меня даже намека на мысль о последствиях не было: шагнул вперед, как будто так нужно было. Прости.       Никита захотел рассмеяться. Как нелепо.       — Это мне нужно извиниться — я же не пришел…       — Мне было интересно.       Никита повернулся к нему и посмотрел с недоумением.       — Мне было интересно, — повторил юноша, бросая травинку с крыши, которую тут же подхватил и унес ветер. — Ты, наверное, забыл, но… ты рассказал мне о том, что перетекает из твоей головы на бумагу, показал рисунок и взял с меня слово, что я так никогда не сделаю. А потом, в тот день, я стоял здесь и думал: «А как это — полететь?»… Именно тогда мне эта идея явилась не только в теоретическом виде.       — То есть, если бы я никому не показывал этот чертов рисунок… — От обиды на самого себя у Никиты слезы накатили на глаза.       — Я бы все равно это сделал, Ник. Я чувствовал, что это мое — вот так умереть. Люди не могут знать о своей смерти, но никто нам не запрещал предчувствовать ее… да, рано, даже школу не успел закончить по-человечески, но зато исполнил свою мечту.       — И как? — Никита все чаще шмыгал носом, не скрывая печали. Зачем ее скрывать сейчас? От кого?..       — Как? Оно того не стоило, — с грустной улыбкой ответил мечтатель. — Я жалею, что так поступил с тобой. Плевать, что жизнь закончилась, мне грустно от потери тебя, Ник, вот, в чем дело. — Он с тяжелым вздохом поднялся, отряхнул непривычно белоснежную одежду и протянул Никите руку. — Встань. Посмотри.       Утерев слезы, Порохов выполнил просьбу. Да, так город уже давно для художника не выглядел: яркое, но мягкое солнце, греющее разноцветные крыши домов, не похожих друг на друга ни одним кирпичиком, цветастые пятна машин, как кровь бегущие по венам города…       — Я перестал видеть такие картины, — признался Никита. — И рисовать их тоже перестал.       — Плохо. Мне нравились твои рисунки. Они были такие светлые, по-детски солнечные — всегда внушали оптимизм.       Они помолчали, вспоминая былые времена и жалея, что нет способа вернуть все потерянное.       — Почему ты явился? — наконец Никита смог озвучить вопрос, терзающий его с самого начала этого странного сна.       — Это же моя прямая обязанность, — пожал он плечами. — Я не сумел проводить тебя в университет, хотя бы сейчас получится помочь тебе окунуться в новую среду.       — Что за среда? — не понял Никита, с сомнениями не выпуская собеседника из поля зрения.       — Ник… ты умрешь.       Порохов шарахнулся от лучшего друга, повторяя про себя лишь одно: «Проснуться… проснуться…»       — Не бойся, — улыбнулся призрак, делая шаг навстречу Никите, бледному от страха, — ты не почувствуешь боли — ты уже потерял сознание.       — Я… ударился головой о ступени. Я пробил голову и теперь истеку кровью? — пряча лицо, спросил Никита. Он больше не пробовал пробудиться от этого кошмара: он понял, что за ним пришли, и уйти обратно вряд ли получится. — Я не хочу умирать… не сейчас… я же не попрощался…       — С кем? — цинично хмыкнул призрак. — С матерью, которая сдала тебя в психушку? Или с отцом, который не остановил ее? Ты им не нужен, Ник, очнись. — Мертвенно холодная рука погладила по его щеке, и Порохов замер, начиная тонуть, захлебываясь в горечи и одиночестве. — Ты нужен только мне. Вспомни, никто и никогда не ценил тебя так, как это делал я. Только со мной ты — личность, только я могу тебя понять. Идем со мной… — вымолвил он, клонясь к опечаленному лицу…       — Нет! — Никита отмахнулся от его руки и отошел подальше. — Я не хочу никуда идти, и дело не в тебе. Я и поцеловать себя не позволю из-за собственных… — Мальчишка закрыл глаза, зачерпывая нужные слова. — Я никому больше не позволю к себе прикасаться, кроме него. Ты не знаешь, о ком я говорю, но он прекрасный человек. Ему нравятся мои рисунки, он не отказался от меня, узнав про лечебницу и совпадение с… со всеми этими жуткими предсказаниями! — всплеснул руками художник. — Он нежный, внимательный, чуткий! Он первый человек, подаривший мне цветы. Он — первый и единственный для меня. Во всем. Я не хочу его терять! Я не дал ему сказать то, что он хотел… Ну и пусть он женат, мне все равно! — закричал пустому городу Никита.       — А ты не подумал о том, что своим существованием мешаешь ему быть с той, кого он любит по-настоящему — со своей женой?       Ник вновь заплакал от избытка чувств, не способный игнорировать сказанное.       — Ты умрешь, а он заживет счастливо со своей семьей. Ник, ты помеха, один я это вижу, что ли?       — Замолчи… замолчи… — шептал Никита. Произнеси он это чуть громче, и начались бы бесконтрольные рыдания. «Я и так это понимаю, но…» Лицо, всплывающее в сознании, толкало к этому «но», не давая повода смириться с собой — балластом для любимого человека. В ушах звучал голос, настойчиво твердящий «…я волнуюсь за тебя…», тело все отчетливее ощущало поцелуи, объятия, проникновение. Стон разносился по крыше, и Никита упал на колени, обхватывая голову как можно сильнее. — Что происходит?.. Ах… — очередной вскрик наслаждения, тепло и дрожь.       — Это твои самые светлые воспоминания. Ты умираешь и видишь то хорошее, ради чего ты бы пожил еще, будь у тебя второй шанс. Мне очень жаль…       Но Никита не мог слушать любой другой голос, кроме того, что похитил его сердце. Он ясно чувствовал похлопывание по щекам.       — Но такого же не было… — вслух осознал Порохов. — Спаси меня… Дима, спаси меня, я не хочу… — рыдал умирающий, лелея единственные нежные воспоминания. — Дима, я не хочу… я не хочу!..       — Правильно, Ник, — услышал он в последний раз голос лучшего друга.       На глаза нахлынула пустота, все вокруг перевернулось, и Никита вывалился в духоту.