Lets Go To Dinner and Not Eat Anything.

       Не стоит и говорить о том, что это был самый длинный разговор, который ему когда-либо приходилось вытерпеть. Все это звучало для него как полнейшее дерьмо. Он вообще не был уверен, действительно ли его отец был искренен или нет, но сам больше верил в последнее, ведь как кто-то может изменить своё отвратительное отношение к вам и сказать, что он не это имел ввиду? Это просто невозможно.       Их разговор продолжался до обеда, и к этому моменту у Луи не было уже абсолютно никакого аппетита. Он молча вышел из кабинета доктора Венца, пробормотав что-то похожее на прощание, и, надеясь, что отец его не услышал, зашел прямо в комнату отдыха, где все уже сидели за накрытыми столами со своими тарелками. Луи сел рядом с Гарри и мрачно ссутулился.       — Как всё прошло? — тихо спросил его тот.       — Точно так же, как и в первый раз, просто без воплей и летящих ламп, — с сарказмом ответил Луи, и Гарри тихо рассмеялся. Он сунул руку под стол и осторожно похлопал шатена по колену.       — Всё будет хорошо.       — Сомневаюсь, — пробормотал Луи, пялясь в свою тарелку.       — Будет. Всегда так бывает, — он забрался рукой под стол и сжал пальцы Гарри. Тот посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся. Луи смиренно улыбнулся в ответ, прежде чем они оба отвернулись и посмотрели в свои тарелки. Это было более забавное блюдо, чем обычно. Гамбургер с листьями салата, помидорами и сыром, картошка фри и маленькие кусочки капусты. Плюс стакан яблочного сока. Гарри взял картошку фри и начал есть. Луи просто грустно вздохнул. Он не хотел есть. Он не хотел дышать. Он хотел просто умереть, но ощущение руки Гарри, переплетавшейся с его собственной, согревало его, заставляя почувствовать себя в безопасности.       Время текло медленно, а Луи съел в общей сложности только две с половиной картошки фри, в то время когда Гарри ел уже вторую половину своего гамбургера, что было печально, потому что так они не могли держаться за руки. Половина девушек закончила и ушла в свои комнаты.       — Давай, Лу. Ты должен поесть, — тихо сказал Гарри и слегка подтолкнул его.       — Я не голоден.       — Ты просто не чувствуешь голод, потому что расстроен, — сказал Гарри, глядя на него.       — Нет, серьезно, я не голоден, — упрямо повторил Луи. Гарри только пожал плечами и снова повернулся к своему бургеру. В конце концов, они остались за столом одни. Тарелку Гарри уже забрали, а Луи все еще сидел перед своей, полной. Гарри повернулся к нему, опершись локтем на край стола.       — Давай, Лу, — Луи просто вздохнул и посмотрел на Гарри.       — Просто покончи с этим, — он мрачно смотрел на свою тарелку.       — Легко сказать, — прошептал он.       — Может тебе будет легче, если я тебя покормлю, — поддразнил Гарри и взял с тарелки картошку.       — Не думаю, что это сработает, — сказал Луи, растягиваясь в мягкой улыбке.       — Давай, — прохрипел Гарри, размахивая фри перед губами Луи, — откройте туннель, поезд едет, — пропел он, и Луи смеялся.       — Перестань, — он хихикнул, протягивая руку и отталкивая Гарри от своего лица. При других обстоятельствах, Луи бы возможно действительно открыл рот и заставил Гарри игриво покормить его. Но не сейчас.       — Перестать что? — совершенно невинно спросил Гарри. Луи покровительственно улыбнулся ему, и Гарри усмехнулся.       — Давай, — он пытался казаться серьезным, но в итоге снова улыбнулся.        — Перестань говорить «давай» — сказал Луи, скрестив руки на груди.       — Давай, давай, давай, — специально повторял Гарри, пытаясь достать его.       — Ты такой раздражающий, — вздохнул Луи.       — Нет, — надулся Гарри. Луи взглянул на него и слегка улыбнулся. Он протянул руку и, забрав у Гарри картошку, сунул её в рот.       — Счастлив?       — Окрылен, — Гарри кивнул, и они улыбнулись друг другу.       — Мне нравится твоя улыбка, — мягко сказал ему Луи.       — А мне нравится твоё лицо, — поддразнил Гарри, заставляя его засмеяться, — и твой смех, — добавил он, — и твои глаза, — он быстро наклонился и нежно поцеловал Луи в щеку. Его улыбка практически исчезла, прежде чем снова появиться, а затем взгляд упал на медсестру Ингрид, которая пристально следила за ними.       Выражение ее лица было безразличным, но глаза Гарри расширились от осознания того, что он только что сделал.       — О, гм… извините, –он нервно запнулся, — я просто… я собираюсь вернуться в свою комнату. — Он встал из-за стола, повернулся и быстро покинул столовую, оставив Луи одного. Он был таким же ярко-красным, как и Гарри, но в отличие от него Стайлс смог сбежать.       — Луи, — медсестра Ингрид встала напротив него. Его сердце остановилось, и он опустил голову.      — Смотрите-       — Тебе нужно поесть, — Луи вопросительно посмотрел на нее. Он предполагал, что она собирается сделать ему выговор.       — Правда? Вы ничего не скажете об…?       — А должна? — спросила она, сложив руки за спину. Она посмотрела на Луи, который покорно сидел перед своей тарелкой, все еще ужасно краснея.       — Я не знаю, — он пожал плечами, — я думал, вы сделаете мне замечание или что-то типа того.       — Ну, вы двое нарушали какие-то правила?       — Нет, не думаю. У вас, ребят, есть довольно глупые правила, — Ингрид слегка улыбнулась.       — Наши правила предназначены для того, чтобы обеспечить благосостояние пациентов, — сказала она, и Луи закатил глаза.       — Да, хорошо, — усмехался он.       — Я всегда подозревала, что между вами что-то есть, — Луи снова покраснел.        — Ничего себе! Но между нами ничего нет, на самом деле. Так, не могли ли бы вы закинуть мою тарелку в микроволновку и немного ее разогреть? Она ужасно холодная, — сказал он, толкая свою тарелку немного вперед.       — Конечно, — она наклонилась и подняла его тарелку, затем повернулась в сторону и пошла к двери, ведущей на кухню. Она пробыла там около минуты, прежде чем выйти и снова поставить тарелку перед Луи.       — Теперь ты должен съесть это всё, — Луи просто хмуро смотрел на неё.       У него все еще не было аппетита, и он не знал, как собирался проглотить целую тарелку этой еды. Теперь она выглядела ещё отвратительнее, чем раньше. Он уже чувствовал такое же отвращение и к себе. Заталкивание пищи в рот только ухудшит его самочувствие.       — Я не голоден, — пробормотал он.       — Извини, но ты всё же должен поесть, — сказала она с сочувствием в голосе.       — Но я не голоден, — повторил он более твердо. Ингрид выдвинула стул, стоявший напротив него, и села.       — Ты действительно не голоден или просто расстроен? — спросила она со всей серьёзностью.       — Как бы вы узнали, если бы я расстроился? — спросил он, и медсестра тихонько засмеялась.       — Нетрудно сказать, когда ты злишься, расстроен или доволен с таким-то темпераментом, как у тебя, — Луи слегка улыбнулся. — Я знаю, что твой отец…       — Откуда вы узнали об отце? — спросил он с подозрением.       — Каждый работник в этом корпусе знает, — сказала она, и Луи нахмурился как грозовая туча. — Я знаю, что, вероятно, тяжело видеть его после всех этих лет, и сегодня всё звучало немного напряженно. Но если ты просто закончишь с едой, то сможешь вернуться в свою комнату и лечь спать.       — Трудно есть, когда ты не голоден, — пробормотал Луи, закатывая глаза.       — Ты не ел с обеда. Когда люди в депрессии, расстроены или испытывают стресс, они, как правило, либо наворачивают кучу еды, либо вообще отказываются от неё. Ты явно отворачиваешься от нее. Но только потому, что у тебя нет аппетита, не значит, что ты не можешь есть, — Луи застонал и поднял еще одну картошку фри, которая была хороша и горяча, но немного сыровата. Он сунул её в рот. Ингрид улыбнулась, и Луи снова закатил глаза.       Примерно через сорок пять минут он, наконец-то, съел всё и вернулся в свою комнату. Гарри как обычно лежал на кровати с книгой в руках, но, как только вошел Луи, он медленно опустил ее.       — Извини за то, что…       — Не беспокойся об этом, — сказал Луи, подходя к комоду.       — Правда? — Гарри сел. — Ингрид что-нибудь сказала?       — Она ничего не говорила прямо. Как только ты ушел, она сказала мне, что я должен доесть, — сказал Луи, вынимая пару шорт и майку из своего ящика. — А потом я объяснил, что подумал, она собирается сделать мне выговор за то, что ты поцеловал меня в щеку, а она просто спросила: «Ну, что, вы двое нарушаете какие-то правила?» И я сказал «нет», так что на самом деле она довольна. Она даже добавила, что подозревала, что между нами что-то есть, — он обернулся, и Гарри улыбнулся ему.          — Да? — спросил он с усмешкой.       — Да, серьёзно, — Луи кивнул и пошел в ванную.          — Как ты думаешь, другие люди что-нибудь подозревают? — спросил Гарри с любопытством. Луи остановился в дверях ванной, лицом к нему.         — Я не знаю. Разве мы действительно настолько очевидны? — Гарри только пожал плечами. Он хотел бы быть очевидным и откровенным и показать всему миру, как сильно он влюбился в Луи. Но пока только Луи мог видеть это, и это все, что нужно.         — Я не знаю, Мэйси догадалась еще до нас, — Гарри тихо рассмеялся, и Томлинсон уставился на него.         — Мэйси знала?        — Да, например, в первую неделю, когда ты только пришёл сюда, она подошла ко мне и спросила меня, нравишься ли ты мне и тому подобное, и сказала, что совершенно очевидно, что мы нравимся друг другу, — объяснил Гарри, и глаза Луи расширились от удивления.        — Серьезно? Она сказала мне то же самое! — воскликнул Луи. — Даже твердила, что я тебе нравлюсь. Я ей не поверил, — пробормотал он с улыбкой.         — Действительно? Но почему? — спросил Гарри.       — Не знаю, — пробормотал Луи, краснея, — просто не думаю, что я на самом деле нравлюсь тебе, или еще кому-либо.        — Нравишься. Мне ты действительно нравишься, — нежно сказал  Гарри, Луи  не мог сдержать улыбку.         — То же самое! — воскликнул Томлинсон, прежде чем забежать в ванную и быстро закрыть дверь. Он остановился на минутку, чтобы успокоить свое сердце, и переоделся, пытаясь не смотреть в зеркало. Это бы все разрушило.         Время шло. Он не сдержался. Смотря на свое отражение, он понял, что по-прежнему ненавидит футболки с короткими рукавами, ненавидит свои руки. Слишком тонкие, хрупкие, костлявые. Все это выглядело абсолютно ужасно. Он мог обхватить весь свой бицепс, что, вероятно, было не совсем нормально.        Луи не мог отвести взгляд от зеркала, будучи словно под трансом. Он не узнавал себя. В голове была всего одна мысль: кто это? Кто смотрит него?       Наконец, заставив себя отвести взгляд, Луи поднял одежду с пола. Выходя из ванной, он бросил её в бесконечную кучу у стены рядом с комодом, вспоминая то время, когда он впервые столкнулся с этим, не имея понятия как это работает. Медсестре пришлось объяснять ему.       Стоит ли говорить о том, что он решил ждать до того момента, пока стирка станет крайне необходимой. Луи забрался в кровать и натянул на себя одеяло.        — Устал? — спросил Гарри.       — Я чувствую себя таким истощенным, — ответил Томлинсон, упав на спину и опустив голову на подушку.       — Хорошо, тогда я говорю вам спокойной ночи, мой прекрасный джентльмен, — пошутил Гарри, заставляя Луи засмеяться.        — Придурок.         С наступлением утра Луи понял, что совершенно не хочет вставать. Кое-как заставив себя подняться, он увидел Гарри, который сказал, что его волосы выглядят очень милыми и пушистыми после пробуждения, на что Луи ответил, что ему нравится, как звучит голос Гарри по утрам. Низко, сонно и по-особенному  глубоко. Они оба переоделись и пошли  на завтрак.       Изнурительно. Затем групповая терапия. Ужасно. Это было ещё хуже, чем обед. Обед был не так плох, как завтрак или ужин прошлой ночью. Но он не был уверен, что хуже: групповая терапия или его встречи с доктором Венцем.       — О, мой мальчик. Я с нетерпением ждал этой встречи весь день, — с сарказмом воскликнул Луи, садясь в кресло. Скрестив руки,  он немного опустился.       — Ну, тогда не хочу тебя расстраивать, но сегодня всё будет очень быстро, — сказал доктор Венц, и Луи оживился.       — Действительно? Но почему? — Ну, вчерашний день был немного напряженным, — Луи усмехнулся.       — Думаю, вы немного преуменьшаете, — доктор Венц откинул несколько бумажек и поднял конверт.       — Что это такое? — спросил Луи.       — Письмо от твоего отца, — объяснил он,  Луи потерял дар речи. — Я хочу, чтобы ты это прочитал. Но только тогда, когда сам захочешь. Он вернется в следующую среду, так что у тебя есть время до вторника, если захочешь это прочитать, — он протянул конверт, и Луи медленно протянул руку, чтобы забрать письмо. — Вот и все. Теперь можешь вернуться в свою комнату, — Луи молча встал и в оцепеневшем состоянии вышел из кабинета.       Он держал письмо в руках. Казалось, бумага прожигает его кожу, а слова отца эхом звучали в ушах. Луи вошел в свою комнату, учащенно глотая воздух. Гарри снова читал, лежа на кровати и посмотрел на него, прежде чем сесть.       — Выглядишь растерянным, — отметил он вслух. Луи зашёл и упал на край его кровати. Гарри закрыл книгу и поставил ее на тумбочку.       — Папа написал мне письмо, — ослабшим голосом сообщил Луи и уставился на конверт с его аккуратно выведенным именем посередине.       — Ты собираешься прочесть его сейчас? — тихо спросил Гарри.       — Не знаю, я хочу, но не знаю, — он постоянно переворачивал конверт в своих руках.       — Хочешь, чтобы я ушел?       — Нет, — сказал Луи, хватая его за запястье, — я хочу, чтобы ты остался здесь, — Гарри кивнул, осознав, что, вероятно, Луи будет только хуже, если он прочтет письмо в одиночестве. Последние три года своей жизни он провел в одиночестве, оттолкнув своих друзей и семью, всех тех, кто его поддерживал, и, возможно, именно поэтому он сдался. Дом не может стоять сам по себе, охраняемый только небрежным наблюдателем.       Но теперь у Луи есть Гарри, у которого есть вся его система поддержки плюс кое-что ещё. Он подставил Луи свое плечо, обнял и сказал, чтобы тот продолжал бороться.       Луи повернулся, так что его спина теперь была прижата к груди Гарри, а тот слегка наклонился, наблюдая, как он разрывает конверт, вытаскивает бумагу и разворачивает её.       Дорогой Луи<       Осознавать то, что я пишу тебе письмо, невероятно, и надеюсь, что ты не смял и не выбросил его в мусор. Так что, если ты всё ещё читаешь это, то спасибо. Это буквально наименьшее, что ты мог бы сделать, учитывая то, что мое отношение к тебе, когда ты открылся мне, было на сто процентов неприемлемым и неортодоксальным. Я изменился, и надеюсь, ты заметишь это.       В детстве у меня был брат, и в какой-то момент нашей жизни он тоже стал геем. Он был намного старше меня. Мне было всего 4 года, когда он признался в этом нашему отцу. Мой отец не очень хорошо отреагировал. Моим единственным воспоминанием о том времени было то, что он постоянно ругал его. Затем однажды он так и не вернулся домой. Это был мой брат. В то время как мать разрывалась на части, отцу, казалось, было все равно, и я не понимал, что происходит. Мой отец с тех пор всегда говорил о гомосексуализме и о том, как «ВИЧ» и коррупция захватывают наше общество. Как тебе известно, моя семья была верующей, поэтому еще до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы сформировать собственное непредвзятое мнение, я рос под влиянием своего отца, моего священника и учителя воскресной школы, который также учил меня, что брак — союз только между одним мужчиной и одной женщиной. Это не так.       Когда я оглядываюсь назад на то, как относился к тебе, я вижу своего отца, и это не тот, кого бы хотелось видеть. Я не знаю, думал ли ты когда-нибудь об этом, но мы никогда не навещали вашего дедушку по нескольким причинам, которые останутся неизвестными. Я знаю, что относился к вам жестоко и говорил абсолютно отвратительные и мерзкие вещи, но буду честен, у меня нет для этого оправдания. Я слишком остро реагировал, чего не следовало делать, и я никогда не прощу себя за то, что сказал и сделал.        Я решил уйти из семьи не из-за тебя. Это было из-за твоей матери, а не из-за того, что ты, вероятно, думаешь. Она попросила меня уйти. Теперь ты старше, поэтому я расскажу тебе об этом. Наши отношения были на грани ещё задолго до того, как ты совершил камин аут. Я не буду конкретизировать, но мы пытались уживаться друг с другом. Очевидно, я только усугублял ситуацию. Однажды ночью твоя мама попросила меня уйти, и я согласился. Я полагал, это то, что должно было быть сделано, чтобы восстановить то небольшое перемирие, которое было найдено. Я также думал об этом, как очистить свою голову и жизнь, в общем.        Возможно, это не имеет для тебя смысла, и, возможно, ты уже перестал читать, но буду надеяться — нет. Я уехал в Брэдфорд и начал все сначала. Не всё началось законно, но настолько, насколько я мог. Мне начали сниться кошмары, меня мучили воспоминания о том, как мой отец бил и кричал на моего брата, и некоторые из них также были связаны с тобой.        Я чувствовал себя ужасно. Это, действительно, правда, но я чувствовал себя совсем не так плохо, как ты, вероятно. Через пару месяцев после моего отъезда я позвонил твоей маме и попытался уговорить ее позволить мне поговорить с тобой, но она отказалась. И я не виню ее.        В конце концов, я начал встречаться с профессиональным терапевтом, потому что вина терзала меня настолько, что у меня была диагностирована клиническая депрессия. Сейчас мне лучше, но я все еще посещаю терапевта. Я рассказал ей все, что здесь написано и кое-что ещё, она мне очень помогла с обидой, которую я держал на себя.        Я знаю, что ты никогда не сможешь по-настоящему и полностью простить меня за то, как я поступил с тобой, и я, честно говоря, и сам никогда не прощу себя, но я могу лишь надеяться, что ты примешь мои извинения, потому что я действительно искренне сожалею о всех своих словах и действиях на сто процентов и, хочу извиниться за тот ад, через который тебе пришлось пройти в последние годы из-за меня. Если ты когда-нибудь сможешь простить меня, даже когда я умру в доме престарелых, это все, о чем я прошу.        6 недель назад я вернулся сюда из Брэдфорда. И четыре дня назад как мне позвонил доктор Венц, и сказал, что мой сын в больнице Сэнфорда. Я был удивлен, почему он позвонил мне? По правде говоря, я был в восторге, услышав о тебе, даже если ты был здесь. Он рассказал мне, что ты все еще держишь злобу на себя из-за нашего прошлого, и он хотел, чтобы я действительно пришёл, чтобы мы могли поговорить и помириться для того, чтобы ты смог выздороветь.        Буду честен, я был так очарован счастьем, потому что ты не представляешь, как долго я ждал встречи с тобой, просто чтобы выразить свою печаль за то, что ты относился к себе, также как и я к себе. Наши отношения никогда не будут такими, какими были, и я понимаю, что это моя вина. Я бы и не ожидал меньшего.        Кроме того, ты знаешь, что у меня есть проблема с управлением гнева, и я вырос вместе с ней, и когда я сказал, что твоя мама ошиблась, отказавшись сделать аборт, мной руководил гнев, подталкивавший меня к этому. На самом деле я отвратительно отношусь к абортам, и ты, честно говоря, одна из лучших вещей, которые когда-либо случались со мной и твоей мамой. Только тебе выбирать, поверишь ты в это или нет, но это правда. Я очень люблю тебя и, всегда буду любить. Когда я говорил и делал эти ужасные вещи, я был убежден, что делаю это из любви, что учу тебя Божьей истине, потому что «истина ранит», и в этом я убедил себя сам. Я надеюсь, что скоро все это будет лишь далеким воспоминанием.        Некоторые люди говорят, прости и забудь, но часть нас никогда не забудет, а глубокая рана внутри никогда не даст простить. Надеюсь, ты примешь мои извинения. Это совершенно отличается от прощения кого-либо, но я думаю, это шаг в правильном направлении.              С любовью или со всей искренностью (что бы ты ни выбрал).       Папа.