Пойманный охотник (Аркадии, ведьме полуночи)

***

Сластолюбивый демон опустился на кровать рядом с пойманным им охотником. Ван Хельсинг буквально чувствовал кожей, как его пламенный взгляд окатывал его тело, словно слой за слоем покрывая его своей липкой похотью, ощущая исходящий от Дракулы жар, несущийся от него палом. Горящие дикой страстью бездонные очи вампира погрузились в очаровательные глаза ватиканского эмиссара. Вигилант хотел отвернуться, но был словно загипнотизирован бушующим в них огнём. — Целуй меня, ласкай меня, Габриэль, — приказал граф бархатным, глубоким, вибрирующим страстью голосом. — Скажи, что любишь меня… Окатив его презрительным взглядом, охотник скривился, будто увидел что-то крайне отвратительное: — Прежде я не испытывал к тебе ненависти. Твоё устранение с лица Земли было всего лишь работой, которую я был обязан выполнить как очиститель планеты от нечисти, а потом и необходимостью, чтобы уничтожить тучи оживлённых вампирских детёнышей и не остаться оборотнем на службе у сына Дьявола. В этом не было ничего личного. Теперь же, после того, что ты со мной сделал, я тебя ненавижу! Страстно ненавижу! Карминные уста вампира изогнулись в очередной издевательской ухмылке, но на миг опередив её, его бледное лицо дёрнулось как от прожёгшей его до мозга костей боли. Это не укрылось от взгляда охотника. Такая болезненная реакция «бесчувственного» не-мёртвого на его слова удивила вигиланта и отчего-то принесла ему тонкое, ласкающее душу удовлетворение, на причине же того, что вызвало в нём это утончённое чувство, его мысли предпочли не задерживаться. — Столь же страстно, как любил? — поинтересовался граф, бесовски ухмыляясь, а великий Ван Хельсинг вновь с удивлением увидел, как тёмные омуты его глаз колыхнулись явной болью. — А ты знаешь, как больно, нестерпимо больно было мне, физически и душевно — душе много мучительнее! — когда ты, тот, кого я безумно любил, кого обожал, кого боготворил, кому доверял, как самому себе — нет, больше, чем самому себе! — не только предал наше великое, неземное чувство и убил меня, но и обезобразил моё мёртвое тело, отрубив мой палец, не желавший расставаться с моим фамильным перстнем???!!! — вдруг ощерился он, блеснув заострившимися лезвиями зубами, на миг демонически изменившись лицом, но тут же вновь приобрёл издевательски-насмешливое выражение. — А в том, что я с тобой сделал, ты должен винить не меня, а своё чёртово упрямство, которым ты можешь довести до бешенства и святого, — вернувшись к своим ехидным усмешкам, сказал вампир. — Однако я заполучил тебя сюда не для того, чтобы выяснять наши отношения и кто кому причинил больше боли. Не сейчас. Ты сполна получил то, что ты хотел. Теперь настала моя очередь получать то, что хочу я… — В чём настала твоя очередь? Наслаждаться местью извращенца? — состроил презрительное выражение охотник. — Сатана лжец и отец лжи, а ты его «сын». Может быть правдой то, что я действительно не обычный, особый человек, не такой, как все другие люди, и в самом деле являюсь тем, кто убил тебя в 1462 году, носившим прозвище Левая рука Бога, хоть совершенно немыслимо, чтоб я был архангелом в человеческом теле, но я не верю нелепой выдумке о великой любви между нами четыре века назад и о преданном мной неземном чувстве. Не знаю, зачем тебе понадобилось сдабривать свою извращённую месть этим бредовым романтическим измышлением. Кто поймёт больное исчадие Ада? Но это совершенно смехотворно, — усмехнулся он, надеясь отвоевать недавно уступленное им его чувственности, вырвавшейся из-под власти его стальной воли (в том, что в этом виновато чувство, он был не в силах себе сознаться), а вместе с ней и Дракуле. — Габриэль — ты в самом деле архангел, превращённый в человека, — смехотворны твои беспомощные уколы, — улыбался адский вельможа, буравя ватиканского эмиссара насмешливым взглядом. — Обвиняя меня во лжи, ты сам лжёшь, при этом понимая, что не обманешь меня. Да, ты не хочешь такого «позорного» прошлого, но, не помня о нас, знаешь, что твоё тело и душа говорят тебе, что это не бредовое романтическое измышление больной твари, а святая правда, — засмеялся он, — которую ты отвергнешь, даже если с небес возгремит громовой глас и прикажет принять её! — Демон просто затрясся от смеха. — И ты низводишь себя до уровня черни, — он досадливо поморщился, — из чистого упрямства продолжая упорно твердить об извращении. Я тебе уже всё сказал на этот счёт и не собираюсь повторяться. А что касается моего наслаждения местью… Лишь отчасти, — обольстительно улыбнулся Владислав. — Хоть я имею все основания пылко жаждать отмщения, но тебе же очевидно, что в основном мной двигает пыл отнюдь не этого желания, что должно тебя чертовски воодушевлять и воодушевляет, хоть ты это и перед самим собой не желаешь признавать, — блистал широкой улыбкой Дракула. — И довольно разговоров! — резко оборвал он сам себя. — Делай то, что я сказал, если не хочешь повторения того, на что ты жалуешься! Давай, Габриэль, или моё общество заставило тебя забыть о твоём страждущем дружке? — издевательски изогнув красивую бровь, засверкал он очередной разяще-язвительной улыбкой. Ван Хельсинг смачно выругался. Вампир расхохотался: — Ах, до чего же грешный архангел! — Обещаю, ты пожалеешь, что не остался в Аду! Я знаю, что тебе можно устроить на Земле такую не-смерть, что она будет хуже обретания в Аду! Да, сделать это будет очень и очень нелегко, но всё же возможно! — угрожающе сверкнул своими прекрасными глазами рыцарь Святого ордена. — Ты бы поостерёгся бросаться такими угрозами в своём положении, любовь моя. Это весьма неблагоразумно, — я ведь могу принять меры исключающие их осуществление, — заметил с усмешкой Владислав, ласково коснувшись кончиками пальцев его лица. — Как же твоё обещание аристократа? — Ван Хельсинг смерил вампира насмешливо-презрительным взглядом. — Буду считать, что ты не дал мне его выполнить своим отвратительным поведением, — получил он невозмутимый ответ, сопровождаемый ослепительной улыбкой и сапфировым блеском глаз. — Я жду, Габриэль. Смотри сам не раскайся в том, что не хотел пожертвовать — притом что жертвенность — обязанность для христианина, — ехидно усмехнулся демон, — столь малым ради спасения распутного монашка. С исказившимся лицом и яростным блеском в своих пленительных глазах охотник резко запустил руку с согнутыми когтями ястреба пальцами в волосы графа. Пропустив скользнувшие между ними тёмные блестящие гладкие пряди, сгрёб их, собрав в кулаке и сжав, и, рывком запрокинув его голову, словно намеревался сломать ему шею, впечатался в его уста грубым поцелуем. Взяв его губы своими, он неистово вжался в них зубами, прокусив их и ощутив металлический вкус крови носферату, после чего, ворвавшись в его рот, исступлённо вонзил зубы в его язык, стремясь причинить ему как можно больше боли, признаков ощущения которой демон, впрочем, не подал. — Как тебе мои ласки? — облизавшись, тяжело дыша, поинтересовался мужчина, оторвавшись от рта Дракулы, пронзая его таким взглядом, будто его глаза метали в него арбалетные болты. Однако он не увидел на лице графа то, что хотел. — Великолепно, — усмехнулся вампир, блистая смеющимся, довольным взглядом. — «…impressit memorem dente labris notam», — процитировал он строчку из од Горация: — Однако я бы на твоём месте не рисковал уподоблением адскому исчадию и не увлекался «причащением» его крови, — бесовски-колко сощурившись, ухмыльнулся вампир, — крови сына Дьявола. Ты уже побывал в шкуре оборотня. Вдруг вследствие этого опыта — в отличие от принятия внутрь моей спермы, совершенно безопасной для тебя, — демон издевательски засмеялся, — тебе грозит какая-то новая, неведомая тебе и не обрадующая тебя метаморфоза, если в твой организм попадёт какое-то количество моей крови, достаточное для этого. — Глаза Дракулы устрашающе взблеснули. — Может, всего несколько капель. Тебя это не страшит, а, Габриэль? — вновь засверкал перлами зубов граф, наслаждаясь тем, как изменилось лицо уловленного им в ловушку ловца чудовищ. — Ведь теперь, когда ты утратил за грехи и память, и архангельское знание вместе со званием, — расхохотался он, — не только твоё прошлое полно тайн для тебя. — Уловив мелькнувшее в чудных глазах визави выражение тревоги, он снова зашёлся смехом. — Вот видишь, надо быть более осторожным и держать свою праведную свирепость и негодование под благоразумным контролем, — подмигнул вампир вигиланту. — А засим, продолжим то, для чего я тебя сюда вызвал, а ты безотлагательно явился, моя сладость, — издеваясь, вновь засмеялся демон, принуждая охотника стоически терпеть его насмешки. — Не забывай о твоём дружке, томящемся в ужасающей его компании двэргов и, наверное, ещё более мучительных мыслей о его возможной ещё более ужасной участи. Чем скорее я буду удовлетворён нашим свиданием — тем скорее его мучение окончится и он окажется на свободе. Его благополучие в твоих руках. Внутренне проклиная мир и Бога, Ван Хельсинг склонился к лицу Дракулы. Тот, пленительно улыбаясь, мягко приложил указательный палец к его красиво очерченным, ярким губам, служащим магнитом для него: — Сначала скажи, что любишь меня. Охотник не смог удержать очередного, слетевшего с его губ забористого ругательства (что ужасно потешало демона), пылая невыносимым желанием разбить лицо вампира в кровь. До боли сжав хрустнувшие челюсти, он с огромным трудом заставил дрогнувшую руку, сомкнувшуюся для этого действия в кулак, не воплотить его, нанеся удар. — Ну что ты хмуришься и злишься, меча молнии своими дивными глазами? Ты же сам подал мне эту прекрасную идею, — улыбался Владислав. — Я жду, Габриэль. Странно, но оказалось, что вигиланту было намного труднее выполнить этот приказ сына Сатаны, чем даже перенести толчки его члена в свой рот. Его губы и язык, словно оцепенев, просто отказывались размыкаться и поворачиваться, дабы произнести эти три простые, короткие слова. Вдохнув воздуха, он, опустив глаза и втупившись недвижимым взглядом в кровать, с выражением отвращения заставил себя что-то тихо процедить сквозь зубы, так что слов совершенно нельзя было разобрать. — Габриэль, ты опасно испытываешь моё терпение, качество, которое не входит в число моих добродетелей. По старой дружбе советую тебе не делать этого. — Кармин чувственных губ сластолюбивого демона изогнулся в очередной улыбке, но весь его вид недвусмысленно отразил нарастающее в нём раздражение, а взгляд хищнически сверкнул. Вампир очевидно вновь находился на грани припадка бешенства из-за непокорства пойманного им уничтожителя порождений Зла. Ван Хельсинг не мог играть жизнью Карла. Сделав шумный вдох и собрав волю в кулак, он, всё так же глядя вниз, позволяя графу любоваться своими длинными и густыми ресницами, выдавил из себя неуверенно, но уже внятно произнесённые слова, для чего ему, по-видимому, понадобилось приложить поистине титаническое усилие, потребовавшее у него больше затрат энергии, чем было нужно адскому вельможе для оживления сонмов его мертворождённых детёнышей: — Я… Я… люблю… тебя… Если бы развенчанный архангел поднял глаза, он бы увидел, как при этих словах демон блаженно прикрыл веки. — Лучше, но ещё не то, что я хочу, и не так, как я хочу, — сказал вампир. — Подними свои очаровательные глаза. Ещё раз и с чувством, Габриэль. Я не хочу слышать автомат. Поклявшись себе, что если ему суждено вырваться из лап чудовища, то он посвятит всю свою жизнь тому, чтобы тысячекратно отплатить ему за всё, ватиканский эмиссар перевёл взгляд с постели на изголовье кровати и чётко повторил сказанные им слова. Изменив фиксацию своего взгляда, он не изменил безжизненный тон, с которыми произнёс их. — Габриэль, предупреждаю: у тебя осталась третья и последняя попытка. Ты прекрасно понимаешь, чего я хочу. Подумай о своём чёртовом монашке, не зли меня! Или ты хочешь испытать запоздалое сожаление насчёт своего упрямства по поводу постигшей его мучительной смерти? Мужчину перекосило от злости, которую он просто был не в силах сдержать. — Хорошо! Я буду смотреть в твои чёртовы глаза, но я тебе не актёр, чтобы ещё и удовлетворять тебя желанным тебе тоном! — взорвался он, всем сердцем жалея, что он больше не вервольф. — Во-первых, не надо себя ложно недооценивать. Мы оба знаем, что ты можешь делать всё и делать превосходно. А во-вторых, я всего лишь хочу услышать то, что ты много раз говорил мне четыреста лет назад. Красивое лицо охотника снова исказилось гневной гримасой, но, подумав о Карле, он взял себя в руки. Мужчина нашёл решение: надо представить на месте Дракулы Анну. Выдохнув и на несколько мгновений прикрыв нервически дёрнувшиеся веки, он, собравшись с духом, положил руки на плечи сияющего торжествующе-довольным выражением вампира и, глядя ему в глаза, стараясь при этом видеть в нём Анну, произнёс полным чувства голосом, не ограничившись тремя словами, добавив к ним четвёртое: — Я люблю тебя, Влад. Ван Хельсинг не знал, как с его губ слетело имя демонического графа. Это произошло будто само собой и помимо его воли. Обнимая адского аристократа и произнося то, что он от него требовал, он словно перенёсся в другое место и время и вымолвил его имя прежде, чем смог осознать, как его губы собираются завершить эту фразу, и не успел помешать им в этом, и был ошарашен случившимся. Глаза Дракулы лучились натуральным счастьем. — Вот видишь, Габриэль, — улыбался он, светясь радостью, — а ты упрямился. Какое тебе ещё надо подтверждение постигшей нас четыре века назад великой любви? Ты тогда много раз признавался мне в своём пылком чувстве и сейчас сделал это снова. Охотник почувствовал, как запылали его щёки, залившись краской смущения, теша вампира этим зрелищем. Будучи поражён произошедшим с ним и ужасно зол на себя, он не нашёлся с ответом демону, но для себя решил найти объяснение своего конфуза в том, чтобы приписать его гипнотическому вампирскому воздействию на него, сродни тому, под которым находилась на балу Анна, прежде чем он не растормошил её. Признать, что Дракула способен влиять на него таким образом, а значит, что он может быть подвержен его ментальному внушению так же, как и девушка, было просто нестерпимо для самолюбия великого Ван Хельсинга, и всё же он предпочёл это объяснение правде, которой не желал. — Мой хороший, мой сладкий ангел, ты превзошёл мои ожидания, преподнеся мне столь неожиданный и ещё более упоительный сюрприз! — сказал демон, лаская его лицо. — Умница! А теперь, помня о своём жаждущем освобождения дружке, которое всецело зависит от тебя, продолжай, делая то, что я тебе сказал. Ван Хельсингу ничего не оставалось как подчиниться, укрепив себя мыслью, что он страшно отомстит графу: обязательно достанет его, где бы он ни был, доставит, обладая нужными для этого средствами, в Ватикан (это станет возможным, если он, вонзив в его грудь освящённый кол, затем разрубит его на куски и не даст им вновь соединиться, изолировав их друг от друга в освящённых металлических ящиках, таким образом лишив его возможности принять демоническую форму) и бросит в подготовленный для этого, врытый в землю в одном из его глубочайших подземельев огромный котёл, наполненный святой водой, который затем будет надёжно запечатан плитой, сплошь покрытой святыми символами, над которой совершат особый, замыкающий злого духа, ритуал, залит расплавленным металлом и привален сверху другими, неподъёмными даже для мощного архидемона, плитами. После чего это место будет находиться под постоянным надзором с принятием всех мер, исключающих освобождение заточённого демона. Святой Престол вообще и Святой орден в частности легко снабдят его всем требующимся и обеспечат всё необходимое для осуществления его замысла. Дракула не сможет вырваться и будет терпеть бесконечную муку, жалея, что не умер, понеся кару за всё, в том числе и за то, чему подверг его. Вообразив это, охотник, сверкнув взглядом, мысленно ухмыльнулся, подбодрённый в деталях представленной им картиной своей будущей расправы над адским аристократом и его нескончаемых страданий, почувствовав при этом такое внутреннее удовлетворение (даже духовный подъём), словно уже воплотил задуманное в реальность, и приступил к выполнению желаний своей прошлой и будущей жертвы, обняв его и поцеловав в шею. Ещё, ещё и ещё… Как бы ни было плохо, всегда может быть ещё хуже — намного хуже! — и вигилант не мог не признать, что ему ещё очень повезло, что Дракула прав и ему в сущности нечего жаловаться: его мучителем вполне мог оказаться не обольстительный красавец-вампир, а кто-то вроде тех омерзительных тварей, что он уничтожил. От этой мысли его не передёрнуло — не передёрнуло оттого, что он прижимался обнажённым телом к телу графа, вдыхая исходящий от него жасминовый аромат, целуя его гладкую, душистую кожу… Поначалу мужчина всё же вновь упрямо попытался отвергать помимо воли испытываемое им плотское удовольствие от запретных ласк с красивым демоном, пытаясь психологически подавлять его разумом и гасить зажигаемый ими огонь, но спустя буквально несколько мгновений, рассердившись на устройство мира и на его Создателя, не препятствующего творящимся в нём преступлениям и мерзостям, плюнул на всё и окончательно прекратил прилагать усилия, чтобы сознанием чинить своей чувственности препоны в её наслаждении. К дьяволу! К дьяволу! К дьяволу всё! Хрен с ним, что это не что иное, как отвратительная содомия! Он ведь не занимается ею добровольно, а Господь не озаботился тем, чтобы избавить его от необходимости выполнять развратные желания кровопийцы! Он вынужден это делать и ему вполне достаточно переживаемого им насилия над собой со стороны сатанинского сыночка, так что нет никакого смысла при этом ещё и самому добавлять себе мучений внутренним напряжением в сопротивлении своим ощущениям, борясь со своим телом и запрещая ему получать удовольствие от процесса, который он, будучи принуждён обстоятельствами, совершает против своей воли ради спасения друга от ужасной смерти, если оказалось, что что-то в нём ему противоестественно приятно, как бы он ни был зол на себя из-за этого! Да, приятность ласканий с представителем своего пола (как бы он ни был хорош) свидетельствует о наличии извращённости в природе испытывающего такое — ну и к чёрту! К чёрту! Она никогда ни в наималейшей степени в нём прежде не проявлялась и не беспокоила его и не будет проявляться и беспокоить впредь! Вигилант знал, что вампир — единственный мужчина, могущий пробудить в нём эту извращённость и заставить его так противоестественно реагировать (о причинах этого он решил не думать). В том, что её не существовало в отношении всех остальных у него не было никаких сомнений, так как это подтверждалось его жизнью. Это лишь один раз! Сейчас ему совершенно ни к чему ещё и мучать себя самому, подвергая себя внутреннему истязанию в противлении своему телу, намного более разумным было, напротив, помочь себе пережить это ради спасения Карла с наименьшим во всех отношениях ущербом для себя; а потом (только бы, вызволив Карла, благополучно вырваться с ним из лап чудовища!) он забудет об этом, выкинет это из головы, сотрёт из памяти, а если это не удастся, будет считать привидевшимся ему сном — вот и всё! Это никогда больше не повторится! Таким образом решив выбросить путы, которые он безуспешно пытался налагать на чувственную часть себя в намерении сдержать её и воспрепятствовать её наслаждению, он, отпустив её на волю и хоть в этом отношении облегчив своё положение, позволил своему телу получать удовольствие от того, что ему нравилось, пусть этот факт и бесил его ум и такое сделанное им касательно себя, поразившее его до глубины души и потрясшее её основы позорное открытие его, мягко говоря, абсолютно не устраивало. Совершив эту перемену в своём восприятии приятности ему того, чем он поневоле занимался с графом, Ван Хельсинг продолжил целовать и ласкать его в совсем другом настроении, уже не стараясь мешать самому себе получать сладострастное удовольствие от того, что он делал, так что это уже походило на осуществление его любовного чувства к сыну Сатаны. Дракула не мог не почувствовать, как изменилось отношение пойманного им охотника к тому, к чему он его успешно принудил, и вновь возликовал, празднуя очередную победу. Обхватив рыцаря Святого ордена за щёки, он притянул его красивое лицо к своему и, переместив одну из рук ему на шею, пья дыхание из его уст, кончиком языка коснулся их, очень нежно, едва дотрагиваясь, но собираясь сменить нежность на ярый и даже грубый натиск, в случае если его невольный любовник прореагирует не так, как он хотел. Настояния однако не потребовалось. Губы загорелого красавца чуть разомкнулись в ответ на прикосновение, позволяя кончику языка графа скользнуть меж них. Упоённый вампир медленно и деликатно провёл им по внутренним краям губ ватиканского эмиссара, сначала по верхней, а потом по нижней, слушая его шумное дыхание, овивающее его лицо жаром, и слыша, как учащённо бьётся сердце в его груди… Очертив кончиком языка контуры губ Ван Хельсинга, он вошёл им в его рот: сначала чуть-чуть, играя, будто бы несмело пробуя, скользнув по его зубам. Проникнув внутрь дальше, он коснулся его языка своим, поддел его кончиком, погладил, поласкал его короткими и быстрыми прикосновениями. Охотник весь трепетал от окатывающей его тело сладострастной дрожи, в которую граф буквально погрузил его своими утончёнными, искусно распаляющими ласками. Совершенно перестав противиться испытываемому им, нежеланному его разуму, но желанному телу, плотскому наслаждению от близости с Дракулой, Ван Хельсинг и не осознал, что полностью ему отдался, утонув в нём с головой, из которой напрочь вылетели мысли о Карле и обо всём остальном…