Пойманный охотник (Аркадии, ведьме полуночи)

***

Заставив уловленного им в ловушку легендарного ловца нечисти сознательно продолжить делать то, что он сделал непроизвольно, утонув в плотском удовольствии и потеряв контроль над действиями его тела, Дракула вернулся к ласканию его груди, в то время как руки Ван Хельсинга заскользили по его скульптурно вылепленному телу, гладя его в ответных ласках. Продолжая всласть упиваться телом служителя Церкви, демон расточал ему поистине королевские ласки. И наслаждающийся ими Ван Хельсинг при этом не мог не чувствовать, какое пронзительное удовольствие это доставляло графу, свидетельствуя о том, что его физическое влечение к нему не было просто извращённой похотью больной твари, как ему было желательно объяснить себе этот его противоестественный пыл в его отношении. Вигилант не мог не понимать того, что, каким бы жестоким существом ни был вампир, он явно был влеком к нему чем-то гораздо большим, чем просто ненормальной телесной тягой. Чувством к нему, чем бы оно ни являлось, — страстью или даже чем-то подобным любви, что бы это ни представляло собой у исчадия преисподней, если такое вообще было возможно и оно могло испытывать нечто похожее (что было ясно, так это то, что чувство демона безусловно было крайне эгоистичным). И хоть охотник досадовал на себя за такую неподобающую реакцию и внутренне поносил себя за неё, но осознавать, что он зажёг такой пламень в сыне Дьявола, считающемся существом холодным и бездушным, было ему приятно… Даже более чем приятно… Много более… Будучи вынужден выполнить приказ вампира ответно ласкать его, но делая это с превеликим удовольствием, мужчина смог по этой причине реализовать странное желание, невольно возникшее у него во время его почти дружеского разговора с ним в замке Франкенштейн, которое он, раздражённый такой глупой, проскользнувшей у него мыслью, тогда тут же выбросил из головы, приказав себе забыть об этой необъяснимой нелепости, — а именно сдёрнуть с его головы заколку и погрузить руку в густоту великолепия его распущенных волос, являвшихся одним из сокровищ красоты, которым она, будучи столь благосклонной к нему, так щедро его наделила. Ван Хельсинг был ярым поклонником красивых волос, и прекрасные локоны Анны были не последними в длинном списке достоинств, которыми его очаровала трансильванская красавица, принцесса-воин. Потрясающе густая шевелюра Дракулы была совсем иного рода, но не менее хороша. Пройдясь ласкающими руками по рукам, плечам и спине демона, он наконец осуществил его, прямо окунувшись ими в поток богатства, венчающего его гордую голову. Блестящая тёмная волна прохладно заскользила по ним своими длинными прядями, струясь нежностью натурального шёлка, рассыпая по всему его телу целые ворохи чувственных искр, разжигая огонь в нём ещё сильнее, заставив его сладостно затрепетать каждой внутренней стрункой… Он и не подозревал в себе такой трепетной чувственности… Очередное открытие, сделанное им касательно себя, ужасно удивило сурового героя, но не было ему неприятно. В то время как охотник ласкался и целовался с вампиром, уже не запрещая себе получать от этого физическое удовольствие, а, напротив, наслаждался по полной, его разум вновь отметил, что, являясь противоестественными, эти ласки тем не менее ни в малейшей мере таковыми им не ощущались — наоборот, казались совершенно столь же природными и нормальными, как если бы он занимался этим с женщиной, а не с мужчиной. Или, что касалось его, всё дело было вовсе не в самом факте привлекательности партнёра как таковой (даже если он был того же пола), а в её исключительности для него — в том, что он ласкал именно Дракулу, а не какого-то другого мужчину с авантажной наружностью? И ни с каким другим представителем мужского пола, как бы красив он ни был, он не воспринял бы их так натурально? Это вело к выводу, который он предпочёл не сделать ранее, когда, находясь в столь отчаянной ситуации, дабы не истощать себя борьбой с собственным телом, позволил себе отдаться чувственному удовольствию от ласк с графом, будучи вынужденным признать перед собой (каким бы шокирующим это ни было) наличие в его природе извращённой черты, которая, впрочем (это он знал так же бесспорно, как и то, что ночь сменяется днём), проявлялась в нём только и единственно в отношении вампира и ни к кому другому, — к выводу, что раз это так, то значит, он в каком-то смысле неравнодушен к демону, что он питает к нему бессознательное чувство. С этим он не мог согласиться даже перед самим собой. Что за чушь??? Что за бред??? У него??? Потаённое извращённое чувство к адскому чудовищу??? Он, как и полагается мужчине, любит женщину! Он любит Анну! А его неправильная плотская реакция на противоестественную близость с кровососом всего лишь уникальное проявление этого присутствующего в его натуре ненормального свойства, столь досадно обнаружившегося в нём, и не более того! Неважно, чем это обусловлено, но, конечно же, не его больным, не осознаваемым им чувством к упырю! Нет! Конечно же нет!!! Упырь тем временем упоённо предавался ублажению себя грудью служителя Церкви. Очертив ненасытным пламенным языком её атлетические, выпуклые половинки, часто вздымаемые и опускаемые совершенно сбитым дыханием вигиланта, старательно пройдясь по всей их великолепно возвышенной, лепной поверхности и обсыпав её десятками обжигающих поцелуев, он сосредоточился на его сосках, начав с правого. Коснувшись его языком, Владислав медленно обвёл им его ареолу, а затем, играя, затрепетал самым его кончиком по бутону, после чего, полизав, смачно его засосал. Проделав это с одним, он повторил то же с другим. В бурно волнуемой ласками вампира груди охотника, возбуждённого близостью с ним, совершенно дико завертелись бешеные вихри чувственности, превратившиеся в чувственный торнадо. Отозвавшись возбуждающим кружением мурашек за лопатками, растёкшись за ними сладким, будоражащим «мятным холодком» и затопив его грудь огнём, он, сорвавшись сокрушительным потоком, обрушился настоящим водопадом горячих струй, покалывающе-щекочуще потёкших током обжигающей патоки под его кожей от груди через живот к члену, который содрогнулся в ответной мощной пульсации крови в нём, пламенея в омывшей его пах огненной волне. Соски мужчины сладострастно напряглись. Их крошечные бутоны едва заметно, но всё же увеличились в размере, затвердев под ласкающим их языком графа, самозабвенно упивающегося их реакцией на его ласки. Горя удовлетворённым взглядом, Владислав потёр возбуждённые соски ватиканского эмиссара подушечками больших и указательных пальцев, а затем поочерёдно облизал их, наслаждаясь изысканным ощущением плотского волнения своего принуждённого любовника, задыхающегося и то и дело подёргивающегося и подъёрзывающего под его ласками, словно он лежал на раскалённой сковородке, с уст которого улетали сладкие выдохи, которые бы превращались в столь же чувственные стоны, если бы ему не удавалось препятствовать этому, прикусывая губы, в то время как его скользящие по его телу руки сжимали его то за плечи, то за талию. — Изумлён такой чувствительностью этой части твоего тела, возможность которой ты, мужественный герой, и представить не мог у мужчин вообще и ещё менее допустить её у себя? — довольно улыбнулся граф, оторвавшись от груди охотника, любуясь упоительным результатом его стараний. — Ты был создан духом небесного огня, Габриэль, и твоя огненная суть не может не проявляться также в огне земном. Но ты, неся свою изнурительную, тягостную и абсолютно неблагодарную службу, подавляешь и гасишь его. За мифические грехи тебя лишили памяти и запрягли для выполнения грязной работы, которой не будет конца, и ты сам себя не знаешь, понятия о себе не имеешь. Не ведаешь о своей природе, о твоей сути, пребывая в состоянии взнузданного нагруженного коня в шорах, трудящегося без сна и роздыха. Я же знаю тебя отлично. Гораздо лучше, чем ты сам себя знаешь. О чём, кстати, я и поведал Анне на последнем балу в моём Летнем дворце, который ты со своим чёртовым дружком так нелюбезно испортил, когда уверил её, что у меня нет намерения обменивать её, сообщив ей, что, превосходно тебя зная, я отнюдь не пребывал в заблуждении насчёт твоего согласия на нашу мнимую сделку, будучи прекрасно осведомлён о том, что, согласившись на неё, ты вовсе не собирался её выполнять и менять монстра Франкенштейна на неё, как не намеревался это делать и я, а использовал наш обманный обмен как отвлекающий манёвр. Мы оба не помышляли об обмене. Мы планировали приобрести то, чего у нас не было, не лишившись того, чем мы владели. Я сказал ей, что и ты, и я никогда не удовлетворялись половиной в чём-либо, стремясь получить всё, добиться абсолютной победы и безоговорочного успеха. Мы с тобой отражаем друг друга, Габриэль, ведь мы сами половины целого. И должен осведомить тебя, что лишь я и только я так разжигаю пламя твоего тела и души. Если бы тебя ласкал кто-то другой, ты не был бы так поражён этим открытием, потому что твоя грудь так не отреагировала бы. Такой невероятно чувственный ты только и единственно со мной… — подмигнул он мужчине, явно чертовски обескураженному такой реакцией его сосков на ласки графа. Дракула снова нежно их потёр, и тело охотника пробил навылет сладострастный разряд. — Всё ещё будешь утверждать, что твоя пылкая реакция является всего лишь непроизвольным физиологическим следствием неудовлетворённых потребностей тела, лишённого плотских утех, и ничего больше? — Чувственно ёрзнувший вигилант постарался найтись с какой-то колкостью в ответ, но вампир не дал ему на это хотя бы несколько мгновений, вновь глубоко и сочно погрузившись языком ему в рот, ненасытно, смачно впечатавшись в него губами, захватив и обвив ласками его язык своим. Насладившись продолжительным, проникновенным и искусным поцелуем, он, обхватив своего принуждённого любовника за плечи, сделал оборот, поменявшись с ним расположением, возложив теперь его на себя. — Передумал насчёт необходимого условия для перемены ролей? — возлежа на хозяине, усмехнулся его приневоленный гость, к чувственному удовольствию которого добавилось психологическое от смены нижней позиции на верхнюю. — Нет, это условие безусловно нерушимо, — заблистал ответной улыбкой граф, путая свои тонкие пальцы в его ореховых волосах. — Просто тебе пора проявить гораздо большую активность в наших обоюдных ласках, а для этого было нужно изменить наше взаимное расположение. Не медли и приступай тотчас же, я сгораю от нетерпения… Обязателен одуряюще страстный поцелуй, но прежде прояви инициативу… — потребовал он с хитрым блеском в глазах. — Без промедления, Габриэль. Ты знаешь, чем оно грозит. Ван Хельсинг растерялся, чего блистающий довольным взглядом вампир, по-видимому, и хотел добиться. Уже смирившись с тем, что ради спасения Карла ему придётся заплатить эту цену и выполнить все приказы демона, удовлетворяя его извращённое желание близости с ним, из-за невозможности вызволить послушника иным способом, он тем не менее был не готов к проявлению потребованного им. Взгляд очевидно пребывающего в замешательстве мужчины скользнул по его волосам. Склонившись, он, погрузив руку в густоту великолепия тёмного потока, с наслаждением прижался губами к гладким, блестящим прядям, вдохнув их жасминовый аромат. — Прекрасно, Габриэль. Ты всегда был без ума от моих волос, и от всего остального тоже, — цвёл счастливой улыбкой Владислав. — А теперь поцелуй. Выполняя очередное повеление Дракулы, Ван Хельсинг, обнимая его, соединил свои губы с его горящими яркой краской устами, и сделал это намного более охотно и пылко, чем можно было ожидать от принуждаемого… Пламенный поцелуй служителя Церкви и демона был очень долгим, глубоким, чувственным, затейливым и сочно-звучным в скользком переплетении сладко гладящих друг друга языков их слитых воедино ртов, которые, сплавившись в жгучих ласках, не хотели расставаться. Когда их губам всё же пришлось оторваться друг от друга, граф с томным выражением в своих глубоких тёмных глазах, что сейчас были подобны прекрасным, блестящим, влажным очам лани и ласкали охотника своим бархатным взглядом, грациозно скользнул кончиками белых пальцев своей красивой руки, едва касаясь ими кожи, по своему подбородку, а затем по шее, груди, прессу, животу и паху, указывая ему направление для движения его ласк, к которым тот немедленно и не без охоты приступил, надеясь, что что-то произойдёт и до члена вампира он не доберётся. Пройдясь усердными поцелуями по линии подбородка Дракулы, Ван Хельсинг затем опустился ими по его шее к точёным ключицам и принялся рисовать языком невидимые узоры по его столь же лепной, как и у него самого, жарко волнующейся груди, засасывая нежную кожу. Облизав и обцеловав выдающиеся аккуратными возвышениями, эстетически выпуклые половинки, будто выточенные резцом ваятеля, а на самом деле созданные развитыми мышцами атлетического тела, скользя по ним, часто приподнимаемым и опускаемым бурным дыханием демона, языком и губами и признавшись себе при этом, как ему это приятно, охотник уделил особое внимание соскам, точь-в-точь повторив с ними то же, что Владислав проделал с ним, с удовлетворением и даже радостью обнаружив, что они также откликнулись на его ласки эрекцией. Он метнул довольный взгляд из-под длинных ресниц в блаженно прикрытые полуопущенными веками, влажно блистающие, затуманенные наслаждением глаза вампира, что были подобны зеркалам, ведущим в потусторонний мир с наброшенным на них прозрачным серебристым покровом. — Да, — ответил тот на его невысказанное замечание, — я так же чувственен… когда меня… ласкаешь ты… как и ты… когда тебя ласкаю я… так же чувствителен… к твоим ласкам… как и ты к моим… Мы во всём… стоим друг друга, Габриэль… как половины целого… Что-то невнятно хмыкнув в ответ, что можно было принять как за отрицание последнего утверждения графа, так и за согласие с ним, вигилант продолжил своё далеко не неприятное ему занятие, впечатываясь горячими поцелуями в его торс и гладя его тело. С наслаждением проведя ещё раз кончиком языка по возбуждённым соскам демона и исторгнув у него очередной громкий блаженный выдох, он проследовал дальше по его скульптурному телу. Пришла очередь пресса, и, тщательно обведя языком линии, очерчивающие впадинами его чеканные «кубики», он, так же, как и грудь, принялся осыпать его пламенными ласками. Прерывисто и шумно дыша, вампир ответно ласкал охотника, чувственно гладя его всюду, куда могли достать его ласкающие руки, — по волосам, по шее, по атлетическим плечам, рукам и спине. Занятые взаимными ласками они, обладая равно совершенными телами, представляли весьма эстетическую, живописную картину. Дойдя до идеального, словно вылитого в тигле, живота графа, рыцарь Святого ордена слишком долго задержался на нём ласками своих губ и языка, обрисовывая ими его безупречную, как и у него самого, форму, не переходя к следующему — главному — пункту их назначения. — Хватит оттягивать… обращение твоего внимания… на следующее место назначения в маршруте… Габриэль, — наконец пламенно выдохнул демон. — Твои прикосновения и ласки доставляют мне огромное удовольствие всюду, где бы ты ни касался меня, но на очереди мой заждавшийся их красавец. Ласкай его, Габриэль. Возьми его в рот. Он только что побывал в нём, но сейчас я хочу, чтобы ты сам занялся им. И не надо хмуриться грозным богом-громовержцем и сверкать гневным взглядом, меча им карающие молнии. Ты с великим наслаждением делал это много раз четыре века назад, потому что любовь — настоящая любовь — превращает то, что без неё унизительно и позорно, в желанное и прекрасное. Я не кто-нибудь, я — твой возлюбленный, твой любимый, твоя половина, и потому для тебя в этом нет ничего постыдного. В течение прошлого раза твоё тело успело вспомнить, как это делается, и восстановить свою привычку и навыки, так что тебе просто надо следовать ему. Давай, Габриэль. Охотник, оторвавшись от тела графа, не спешил выполнить это повеление не в силах принудить себя к этому. Лицо демона отразило его раздражение. Его взгляд зло потемнел и дьявольски сверкнул. — Так! Я сыт по горло заминками в выполнении того, что ты должен мгновенно и беспрекословно выполнять, если хочешь получить своего дружка невредимым, в целости и сохранности без каких-либо повреждений. Моё терпение иссякло! — рыкнул он. — Поэтому последнее предупреждение, Габриэль: если ты ещё раз явишь мне противление, я больше не стану проявлять великодушие, напоминая тебе о нём, мучающемся в весьма малоприятной ему компании двэргов, а результатом задержки станет то, что ему будет больно. Очень больно. Ты знаешь, что служащие мне карлики могут с ним сотворить? Думаю, у тебя хватит фантазии, чтобы вообразить себе это. Тебе решать, как тебе поступать в дальнейшем и что для тебя в приоритете — ещё раз, мелочно удовлетворяя своё самолюбие, бессмысленно продемонстрировать мне твоё негодование и протест или состояние твоего монашка. Ван Хельсинг полоснул вампира огнём яростного взгляда. Его вид недвусмысленно свидетельствовал о том, что его обуревает дикое желание врезать ему со всего маха. Дрожа от злости, он с превеликим трудом удержал себя от его осуществления, скрипнув зубами. Демон предупредил готовое слететь с губ служителя Церкви оскорбление в его адрес наложением на них своих аристократически изящных перстов: — Поношения моей высокой, блистательной особы будут караться так же. Титаническим усилием воли подавив в себе побуждение хотя бы немного выпустить пар, озвучив свою характеристику бывшему правителю Валахии, охотнику пришлось сделать это не вслух, а про себя: на несколько мгновений закрыв глаза, он мысленно окатил его потоком самых нелестных определений вперемежку с отборными ругательствами, выпалив их беззвучной скороговоркой, при этом вновь прибегнув к подкрепляющему воображению задуманной им будущей расплаты адского исчадия за каждую учинённую им гадость. — Если через несколько секунд мой член не ощутит твоих ласк, твоих губ, я сделаю то, о чём предупредил тебя, — объявил Владислав, сдвинув свои словно наведённые кистью, обмакнутой в тушь, красивые брови с рассёкшей его переносицу глубокой морщиной. Сделав судорожный вдох и вновь на миг прикрыв чуть нервически дрожащие веки, собравшись с духом и мысленно укрепив себя, призвав на помощь свою непробиваемую, стальную стойкость, уже помогшую ему вынести многое, мужчина принудил себя склониться к предмету, который был принасилован сделать объектом своих вынужденных ласк, естественно чувствуя яростное психологическое противление, доводящее до помрачения взора и ума, от которого у него всё внутри буквально переворачивалось и вставало на дыбы, бросая его в отвергающую дрожь. Однако при естественном в его положении моральном отвержении, он в то же время не испытывал никакого физического отвращения, что, впрочем, было ожидаемо, учитывая то, что во время предыдущего насильственного нахождения в его рту члена Дракулы он, привыкнув к этому, столь обескураживающе обнаружил, что, если отрешиться от нестерпимой унизительности этого, чисто телесно ему нравится чувствовать ртом воплощённое желание демона, ощущая им физическое проявление его ярого влечения к нему. — Вижу, ты не ведаешь, как приступить к выполнению сего многотрудного дела, хоть четыре века назад ты овладел этим искусством в совершенстве и достиг в нём поистине виртуозного мастерства. Никто из моих многочисленных любовниц и в подмётки тебе не годился, что, впрочем, закономерно, — широко ухмыльнулся адский аристократ. — Я как предупредительный хозяин снова приду тебе на помощь, разрешу твои затруднения и буду руководить твоими дальнейшими действиями. Но прежде чем перейти к непосредственному свершению, пройдись ласкающими ладонями по моим бёдрам, поцелуй их. Ты любил так делать четыреста лет назад. Ван Хельсинг огладил изящно очерченный изгиб бёдер Дракулы, а затем покрыл их горячими поцелуями, ощущая прошивающую графа сладостную дрожь. — Да-а… Теперь обхвати его рукой у основания, накрой головку языком и погладить её им. Оказавшемуся в безвыходной ситуации легендарному герою пришлось выполнить то, что ему было велено сыном Сатаны, и он сделал так, как тот ему приказал. Ласкать так пламенеющую плоть желания графа со словно вычеканенными на её поверхности, налитыми страстью венами для него было пыткой лишь психологически, но отнюдь не неприятно физически. Он аккуратно провёл нижней стороной языка по навершию возбуждённого члена вампира, старательно пройдясь ею по всей его литой поверхности, чувствуя, каким жаром пышет, буквально овевая им его лицо, то, что он держал в руке, даря ему оральные ласки. Демон блаженно выдохнул, отбросив голову. — Дьяво-ол… да… Очерти… кончиком языка… венец… Да-а-а… Теперь полижи уздечку… Владислав отдавал приказы голосом, поражённым дрожью острого наслаждения, перемежая их шумным втягиванием в себя воздуха сквозь зубы приоткрытого рта и громкими чувственными выдохами, пытаясь при этом ласкающе пропускать пряди ореховых волос вигиланта сквозь точёные персты своей трепещущей руки. Когда Ван Хельсинг коснулся языком уздечки, Дракула издал возглас, перешедший в протяжный, сладкий полувыдох-полустон. — Проведи… языком по стволу… очерти им… каждую… вену… Оближи его… со всех сторон… Сильнее… да… Ещё… У-м-м-м… Охотник и не заметил, как, выполняя команды графа, спустя какое-то время перестал морально страдать от очередного ужаснейшего и мучительнейшего для чести и достоинства унижения, которому он его подвергнул, просто отрешившись от этого. Будучи в какой-то момент всецело поглощён процессом, он увлёкся делом, к которому был принуждён, занимаясь им весьма старательно и не без удовольствия, воспринимавшегося смутным отголоском из далёких времён. Мучительные мысли мужчины были подавлены, задвинуты на задворки сознания, приятностью ему того, что его заставил делать демон. Не только телесной, но и психологической. Помимо плотского удовольствия, которое получало его тело от такого постыдного занятия, вызывающе игнорируя его разум, он, имея во рту возбуждение графа, даря ему вынужденные оральные ласки, словно в награду за его самопожертвование ради спасения друга получил своего рода физическую власть над своим мучителем, пусть даже посредством такого недопустимого, позорного действия: он владел вампиром, владея рукой и ртом его членом. Владислав ответно ласкал рыцаря Святого ордена, ублажавшего его против воли, но не без удовольствия, перебирая его шелковистые волосы, гладил его шею и плечи, но его дрожащая рука то и дело замирала… Вигилант не хотел этого, злился на себя за это, но наслаждался наслаждением, которое он доставлял вампиру, вопреки самому себе с удовольствием слушая издаваемые им сладострастные звуки его выражения, чувствуя ярящееся пламя под нежной кожей объекта его ласк, ощущая страстное биение крови в его венах, то, как эта ароматная гибкая горячая твёрдость, материально воплощающая собой желание, которое он у него вызывал, чутко реагирует на каждое касание его языка и губ, пульсируя и подрагивая. Мужчина знал, что в эти минуты адский вельможа испытывает истинное блаженство и что рождалось оно не чистой механикой, а уникальным отношением к нему демона, считающегося у нежити королём ночи. Причиной его великого наслаждения было то, кто ласкал его подобным образом… Знал, что так бурно и ярко, так огненно он реагирует потому, что это делает именно он. Знал, что, даже если противоестественное влечение к нему сына Дьявола было лишь похотью (в том, что оно явно было чем-то гораздо большим, он уже неоднократно убедился), он был её исключительным предметом — единственным представителем мужского пола, к кому он испытывал такую извращённую плотскую тягу, единственным мужчиной, который его физически возбуждал, чьих ласк он не просто желал, но жаждал, единственным, которого вампир хотел. Знал, что больше никто из мужского племени не мог вызывать её у него, что это извращение проявлялось в нём единственно в отношении него. И вместо того чтобы возмущать охотника, застилая его взор слепой яростью, ему, как бы он ни относился к демону, против воли льстило, что он рождал в нём такую пламенную страсть вопреки принадлежности к тому же полу, что и он, вопреки бесстрастию и холодности носферату; ему было неподобающе приятно это осознавать, как бы он ни злился на себя, внутренне ни поносил себя за это и ни пытался изгнать из своего сознания эту мысль. Оба противоестественно распалялись лишь друг на друга, и никакой иной представитель мужского рода не мог вызвать у них такой неприродный пыл. Выполнив серию разнообразных ласк члена графа, совершённых губами и языком при помощи руки, точно следуя его указаниям, охотник наконец услышал: — Великолепно… мой прекрасный… теперь соси… Переведя дух, Ван Хельсинг обхватил губами навершие возбуждения вампира, не собираясь брать его глубже, но, когда он начал сосать, сам не понял, как так вышло, что он, скользнув по нему ртом, вдруг вобрал его в себя до основания, сделав это умело и без всякого дискомфорта для себя. Член Владислава, словно сам по себе, полностью вошёл ему в рот, оказавшись головкой в его горле, при этом Дракула не делал никаких движений бёдрами. Он принял его так глубоко сам, вернее, это сделало его тело без участия его сознания и намерения это делать, подчинившись памяти его организма, пробудившейся от поневоле совершаемых им развратных действий и захватившей власть прежде, чем он смог не то что помешать этому, взяв автоматическое побуждение под контроль, но даже просто осознать это. Предыдущего акта орального насилия, учинённого над ним демоном, было, разумеется, недостаточно, чтобы его тело даже просто приноровилось к нахождению в его рту того, что там не должно было находиться, не говоря о том, чтобы оно так легко могло сделать то, что оно сделало, не владея необходимым для этого умением, приобретение которого очевидно требовало тренировки (если не объяснить это проявлением чего-то чудесного, вроде того, что встретившимся составляющим целое половинам, принадлежащим к мужскому полу, наработка навыков не нужна), при этом воспринимая это как естественную для него вещь. Процесс занятия охотника приневоленным оральным ласканием вампира подтвердил его слова: тело мужчины забыло, как это делается, но очень быстро вспомнило, восстановив своё мастерство в этом. И его внутренний голос вторил утверждению Дракулы, говоря, что, да, он не лгал, сказав ему, что он неоднократно занимался этим четыре столетия назад, как бы он ни желал, чтобы он замолчал. Вигилант понимал, чувствовал, знал, что когда-то очень, очень давно, в иной жизни, когда он был другим собой, как бы ему не хотелось, чтобы это было правдой, но он действительно не раз делал это в прошлом, с наслаждением лаская так любимого, получая при этом столь же упоительное удовольствие, что и он. Любимого… Знал, что тогда он жаждал это делать, вожделел этого… Оказавшись членом в горячей и сочной гладкости атласа рта ватиканского эмиссара, вобравшего его в себя до упора и умело его сосущего, Владислав больше не давал ему инструкций, лишь сладко стонал, с шипящим свистом пропуская сквозь зубы воздух, словно находился на блаженной пытке, то приподнимая, то отбрасывая в пароксизме пронзительного наслаждения голову, размётывая по подушкам волосы, временами прерывая льющийся поток своих стонов, возбуждающе-подстёгивающе ласкающих слух легендарного героя, громкими возгласами, то собирая в руках шёлк постели, то хватаясь ими за его шею и плечи: — О да-а-а-а… Да, Габриэль! О, да-а-а-а-а… да-а-а-а… О-о-о-о-о-о… Спустя некоторое время, в течение которого Ван Хельсинг, увлечённо и при этом виртуозно сосавший член Дракулы, усердно трудясь над ним губами и языком, будто был заправской служительницей храма месопотамской богини плотской любви Иштар, окунувшись в это занятие с головой в прямом и переносном смысле, оно было прервано прикосновением к его лицу дрожащих тонких пальцев и очередной командой вампира, которую он едва смог отдать голосом, пресекающимся его совершенно разлаженным дыханием: — Дос… та… точно… мой сладкий… Охотник извлёк лоснящийся, весь покрытый его слюной член графа изо рта. — Как бы мне… ни хотелось ещё одного… завершения с твоим причащением, я должен проявить завидную выдержку ради выполнения не менее желанного, которое я тебе обещал, — с торжествующе-ехидной улыбкой заявил ему вампир, блистая бесовски довольным взглядом. — Ты, несмотря на такой длительный перерыв в практике не утерявший своих способностей и навыков, — лукаво щерился он, — был, как и полагается архангелу, на недосягаемой для других высоте. Интересно, что бы сказал твой кардинал по поводу того, что прославленный служитель Церкви, великий Ван Хельсинг, сделал сыну Дьявола потрясающий минет? Такой, который не способна осуществить даже самая опытная жрица любви в Риме? Обстоятельства безусловно извиняют сам факт, но как бы его преосвященство охарактеризовало самозабвенные энтузиазм и усердие, с которыми ты предавался этому дурному, непростительно порочному занятию? Наверняка нашло бы предосудительным такое неуместное рвение с твоей стороны. — И откинув в свойственном для него движении голову, Владислав расхохотался звенящим, юным смехом до выступивших в его глазах слёз. Побагровевшему от ярости Ван Хельсингу умопомрачительно, просто до реальных колик в животе хотелось наотмашь со смаком впечатать в его смеющееся лицо затрещину так, чтобы у него заныла рука, а дьявольский хохот застрял у кровососа в глотке, чтобы он подавился им, захлебнулся им, но не мог позволить себе последовать этому справедливому порыву. Поэтому с хрустом, до боли сжав челюсти, он в который раз прибегнул к найденному им средству сохранения стоической выдержки и самообладания ради Карла при издевательских насмешках демона — рисованию в воображении красочных, детальных картин будущих нескончаемых истязаний, которым адское исчадие обязательно будет подвергнуто в устроенном для него персональном аду в одном из глубочайших подземелий Ватикана. «Подожди, придёт моё время и ты заплатишь за всё более, чем сполна, чёртов балаганный гаер! Посмотрим, насколько тебе будет весело, когда твой хохот сменится воем…» — думал вигилант, пылая от праведной злости и гнева, представляя себе реализацию своего великолепного замысла отплаты сыну Дьявола. — Не сердись, любовь моя, — вытерев блестящие у него в уголках глаз слёзы и отбросив как всегда элегантным движением с лица прядь волос, удовлетворённо улыбнулся граф. — Это всего лишь невинная шутка, — прищурился он с бесовско-издевательским проблеском в глазах. Вновь поменявшись с охотником позицией, он опять заставил его опуститься на подушки. — Существуя сейчас как обладающий необыкновенными способностями, но всё же человек, великий Ван Хельсинг, и будучи при этом лишённым памяти, ты сомневаешься, не можешь поверить в то, что ты, рыцарь Святого ордена, носивший в Средние века прозвище «Левая рука Господа», — изгнанный на Землю и принуждённый принять низшую форму и обличие архангел Габриэль. Воплощение великой и могущественной силы в сиятельном небесном князе, невообразимо униженной низведением до человеческого уровня, заточённой в человеческую плоть, угасшей и утратившей свою власть в земной юдоли. Это понятно. Но я знаю, что у тебя уже нет ни йоты сомнения насчёт правдивости того, что мы с тобой были возлюбленными и любовниками четыре века назад, как бы тебя не устраивал этот факт и как бы ты ни объяснял себе такое невозможное для человека долголетие вкупе с неподверженностью разрушительному воздействию времени и как следствие незнакомство со старостью, — сказал Дракула, нависая над Ван Хельсингом, опаляя его несущимся от него жаром. — Ах, Габриэль, как я уже сообщил тебе, пребывающему в беспамятстве, во время нашей первой спустя четыре столетия встречи — нас связывает такая история! Тебя и меня! Ничья не сравнится с ней по грандиозности и красоте! И её драматизм делает её ещё великолепнее! Я решил наглядно продемонстрировать тебе эпизод из неё. Это прервёт нас лишь на короткое время и настроит тебя на иной лад. Ты увидишь фрагмент наших отношений собственными глазами, снова, как наяву, переживёшь его и убедишься в том, что из себя представляла изумительная история нашей великой любви, хоть из-за своего чёртового упрямства и непреодолимого упорства ты, конечно же, вопреки всему, предпочтёшь считать, что я тебе всё это просто внушил. Но это неважно… С этими словами вампир наложил на голову мужчины свои красивые руки, мягко накрыв ими его виски. — Смотри мне в глаза, милый… Находящемуся в ловушке демона герою пришлось подчиниться ему в этом, как и во всём другом. Скорчив гримасу, он направил пылающий злостью взгляд своих отличающихся чарующей прелестью глаз в гипнотические, тёмные очи адского короля ночи.