Принёс его не аист

Тут битва шла ожесточённее, войска его нуждались в подкреплении, и Фингон ринулся в самую гущу с боевым кличем на устах, возвышая голос над толпой, сплачивая вокруг себя воинов. Для стрельбы слишком уж близко, копьё давно обрело покой в теле варга, но меч его всё ещё жаждал битвы. К нему рванулась рычащая тварь в чёрном доспехе — и он по наитию, отработанным навыком вонзил меч в просвет между доспехом и шлемом — ещё до того, как увидеть, куда. Всаживая меч по рукоять. Хлынула чёрная кровь, заливая ему руки, и орк с воплем рухнул. На земле тело содрогнулось в предсмертной судороге, и шлем слетел, обнажая голову. И Фингон уставился в тускнеющие глаза собственного сына. Обычно яркие, как обсидиан… меч Фингона с хлюпом вышел из мягкого горла, и они угасли. *** Маэдрос проснулся. Кинжала под подушкой больше он не держал, но чутьё его было острым, как и всегда, и он резко сел прямо, в венах бушевал адреналин. Рядом с ним рыдали как по покойнику, что значило: Фингону плохо, Фингону больно, Фингону он нужен! Вслепую он потянулся к любимому, лихорадочно похлопывая того по спине — а тот рыдал, вцепившись в подушку. — Фингон! Фингон! — Маэдрос схватил того в объятия и попытался было отвести волосы с его лица. Но протеза на нём не было, так что он лишь неловко пихнул Фингона в скулу обрубком запястья. — Солнце моё, проснись! Фингон распахнул глаза и вцепился в ночную рубашку Маэдроса. — Не-ет! — застонал он. — Не-е-ет… я убил его, я убил его! — Это просто сон. Только сон, тише, тише. — Чудовище! Я чудовище, я убил его семью, а теперь… а что, если я… что если мы не нашли бы его! Что если бы я встретился с ним в бою и его не узнал… — Ты всегда узнаешь его, — уверил его Маэдрос, уже прекрасно знакомый с этим сном: Фингону он снился теперь каждую неделю. — Он наш сын, и он никогда не наденет чёрный доспех. И ты всегда узнаешь его в лицо. — Его маленькое личико! — Фингон опять застонал и уткнулся собственным лицом в ладони, по шее его, прямо на обнажённую грудь, текли слёзы. — Маленькое личико, такое кругленькое, такое идеальное… его яркие глазки… его маленький сладкий ротик… под этим шлемом! — Он хрипло всхлипнул, и Маэдрос притянул его к себе на колени, укачивая и баюкая, как Эрейниона перед сном. — Страшный сон, — прошептал он, — только и всего. Но не мешал Фингону трястись в рыданиях, а когда плач утих до лёгкой дрожи, отпустил его. Затем встал и пошёл в прихожую. Ночная рубашка струилась вокруг щиколоток… он начал носить такое лишь после того, как у них появился Эрейнион: няньки, да и сам ребёнок постоянно сновали туда-сюда в их покоях, так что его обычный вид в постели — без ничего или, напротив, упрямо во всём дневном — привлёк бы лишнее внимание. А теперь это уже стало привычкой. Малыш спал в своей маленькой кроватке, в которую за месяц до того гордо переехал из колыбели. Маэдрос наклонился, взял на руки маленькое спящее тельце и вернулся с ним обратно, к Фингону, утирающему глаза простынёй. — Невредимый, — сказал он, передавая Эрейниона в объятия Фингону. — Целый, невредимый, кругленький и сильный. — Он погладил волосики у Эрейниона на лбу, уже начавшие завиваться. — Наш сын в порядке, счастлив и всё ещё твоя картошечка. Фингон издал икающий смешок и прижал к груди голову Эрейниона. Слёзы по щекам заструились ещё сильнее. — Меня пугает то, как сильно я люблю его, — прошептал он. — Неужели все родители так? Как это страшно… иногда мне кажется, что я сейчас умру только от этого. Не боялся, что слишком сильно люблю, с тех самых пор как… — И я тоже, — сказал Маэдрос, сжимая мужа и сына в объятиях.