Принёс его не аист

Ночь была из ряда тех, что в их жизни становились всё более редкими: они провели её за обсуждением политики и стратегий, даже на минуточку не отвлекшись на уточек, сказки про пауков или щедрый урожай помидоров Эрейниона. Поначалу словарь владык государства казался таким непривычным, пусть местами он и не особенно отличался от словарного запаса отцов. И по ходу разговора они — вероятно, вполне ожидаемо — пришли к разногласиям. — Несмотря на всю любовь, что я к тебе питаю, братьям твоим я не доверяю ни на грош! — Фингон, глотнув из кубка, стиснул его пальцами. — Ни на полгроша! — Как и я, — поддержал его Маэдрос. — Но верь, они повинуются, если я прямым текстом им прикажу. — Для кого-то, столь циничного, как ты, многовато слепой веры! — Для кого-то, столь благородного, как ты, многовато унылого тухлого дерьма! — Лишь в этом контексте! Маэдрос подался на стуле вперёд, опершись локтями на стол. — А что насчёт идеализма, который руководил тобою когда-то? Что насчёт будущего? Подумай о мире, который мы хотим оставить тем, кто придёт вослед! Подумай о де… — Старый трюк! Поверить не могу, что ты впутываешь тему «ради блага детей»! — Фингон скептически поднял брови. — А почему нет? Оказывается, это тема очень даже правильная! До конца, может, и далеко, но, думаю, следует начать говорить об этом уже сейчас, пока мы ещё можем. — Маэдрос, да ты послушай себя! Ты предлагаешь такое грандиозное начинание в то время, как наши союзники… — С каких это пор ты уклоняешься от грандиозных начинаний? Разве я в такого мужчину влюбился! — Не смей, — сурово парировал Фингон, — даже думать о том, чтоб задобрить меня, превращая слова любви в оружие своим жестоким языком! Маэдрос пнул было ногой его в лодыжку — и заигрывая, и упрекая — но носком сапога наткнулся под столом на что-то мягкое, тёплое и замер. — Ты, что ли, кошку впустил? — Эту старую шельму? Нет, конечно! Отказываюсь опять иметь дело с блохами! Маэдрос нагнулся под стол и обнаружил: то, что он пихнул, было вовсе не блохастой дикой царицей, которую он недавно приютил, а маленькой дремлющей кучкой синих одежд. — Эрейнион, — сказал он и поднял из-под стола голову. Лицо Фингона, искажённое смесью напряжения и раздражения, тут же смягчилось. — Там уснул? Ах, сорванец! — Не хуже тебя умеет пробираться туда, куда ему нельзя, — сказал Маэдрос, касаясь чёрного завитка волос. Проклятая генетика… временами Эрейнион так походил на отца, что при виде его сердце Маэдроса будто разбухало, и щемило в груди. — Но его я, по крайней мере, могу поймать, прежде чем он спрыгнет откуда-нибудь с высоты… — Ну, если есть орёл, чтобы смягчить падение, это не считается, — Фингон встал на колени, протянув руки. — Дай мне его, отнесу в кровать. Маэдрос ничего не сказал, лишь требовательно и совершенно нахально уставился на него. Фингон рассмеялся, закатил глаза и тут же сам поднял мальчика на руки. Тот уже становился слишком рослым и голенастым, так что сделать такое, казалось, было б непросто, однако, Фингон всё равно справился без видимых усилий — как так часто бывало. — Ах ты, старый ты тюфяк! Ну ладно, пусть останется. Хочешь его подержать? — Нет, — Маэдрос глядел на принца перед ним — с короной набекрень, полурасплетёнными косами и их сыном, дремлющим у его груди… У обоих на лбу, над правой бровью, выбился завиток, и Маэдрос всё боролся с желанием притянуть обоих к себе в объятия… Вместо того, он снова сел. — Твои колени куда уютнее, да и парень заслужил спать так, чтобы доспех не впивался ему в бок. Глядеть на этих двоих смягчило бы даже разговор о конце света… Фингон улыбнулся ему так, будто точно знал, о чём он сейчас думает, и откинулся на спинку своего стула. Голова Эрейниона покоилась у него на плече. — Что ж, — проговорил он, — об этом Союзе… И Маэдрос передумал. — Забудь всё, что я говорил, — сказал он. — Веками мы вели эти мрачные разговоры, и я устал! Фингон вновь выгнул бровь. — Свет моей жизни, а я-то считал, что мрачные разговоры — твой любимый афродизиак! — Тише, ты! — на этот раз Маэдрос оказался успешен в пинке Фингона в лодыжку. — Будто сам не знаешь, никогда нельзя предсказать, как могут меняться и мужчины, и судьбы! А теперь сиди смирно! Королевский портрет всё ещё висел на стене тронного зала, но Маэдрос уже очень давно хотел его усовершенствовать. И, нашарив среди вороха пергаментов на столе клочок бумаги и огрызок угля, он принялся рисовать. — Что ты делаешь? — Сохраняю это, — семья Маэдроса под его грифелем обретала очертания и формы. — Ради блага детей.