Вечное прощение и вечное прощание

Одно движение руки, и дверь сделалась прозрачной, будто бы жидкой, чуть подсвеченной золотым мерцанием. Локи шагнул через неё и очутился в узком протяжённом коридоре с белыми стенами, на которых игриво и ласково дрожал солнечный свет. Обволакивающая, почти усыпляющая тишина. Стоя в нерешительности на пороге, Локи боялся прикоснуться к чему-либо или сделать следующий шаг, словно попал в священный храм. Вдохнул поглубже, как перед прыжком в глубокую водную пучину, и медленно прошёл вперёд. Остановился у круглого зеркала, заглянул в него: через вуаль из пыли на него смотрел незнакомец. Вытянул шею, прищурился: те же глаза, те же нос и тонкий рот, но он не узнавал своего лица — странного и беззлобного. Усмехнулся, а затем на пыльном стекле пальцем нарисовал рожки и коварную улыбку. Подумав немного, пририсовал глаза в форме сердечек. Помотал головой: «Теперь и улыбка-то не коварная. Обычный влюблённый дурак. Что ж — какой есть». Перед зеркалом стояла одноногая вешалка, на которой висела красная рубашка в шотландскую клетку. Едва уловимый цитрусовый запах — тот же самый, что был на Изабелле во время карнавала. Локи зажал флисовую ткань меж пальцев и легонько потеребил: «Небось, убила бы взглядом, узнай, с какой наглость и беспардонностью я вторгся в её жилище». «Кстати, давно хотела увидеть, как ты живёшь. И в твоей комнате так… по-родному что ли, словно я дома», — уходя, сказала она ему, сонно потирая глаза. «Теперь мой черёд», — прошептал Локи, пройдя в светлую гостиную, посреди которой стоял небольшой стеклянный обеденный стол. Всюду стопками наставлены запечатанные скотчем коробки, диван и кресло накрыты белыми покрывалами. Место кухни было отгорожено чёрной деревянной стойкой, на которой стояли пустые чаши и две пепельницы — в одной из них в пепле лежал окурок. Внимание Локи привлекла тумба с фотографиями в рамках, и, пересекая гостиную по бежевому персидскому ковру, он налетел на кошачьи миски, незаметно спрятавшиеся рядом с зоной кухни. Выругался, отодвинул их ногой и подошёл к тумбе: в деревянной рамочке с гипсовой кошачьей головой в углу было фото одиннадцатилетней Беллы со смешными хвостиками, завязанными красными лентами, прижимающей к себе белую пушистую кошку. А вот она шестнадцатилетняя на фоне Вильямсбургского моста в лёгких хлопковых шортах и майке обнимается с друзьями, заливаясь смехом: Локи не сразу узнал свою Изабеллу в этой неказистой девочке с ярко подведёнными глазами и подстриженными под каре волосами с фиолетовой прядью. На другой фотографии её нежно обнимал такой же, как она, светловолосый мужчина с густой многодневной щетиной и невообразимо добрым лицом. Фото было подписано торопливым скруглённым почерком: «Папа». Локи с трепетом касался рамок, вглядывался в запечатлённые обрывки чужой жизни. Жизни, которую он когда-то мог чудовищно и хладнокровно оборвать, как оборвал десятки других. Подошёл к обеденному столу, отодвинул один из стульев и сел, уставившись на прозрачную поверхность, изрезанную белёсыми лучами, прорывающимися сквозь незашторенные жалюзи: «Интересно, куда ты любила садиться? На что каждое утро смотрела? О чём думала и о чём тревожилась?» Встал и подошёл к широкому окну, посмотрел на залитый солнцем Нью-Йорк: город выстоял, оправился, расправил каменные крылья. Будто не было тех взрывов, пожаров и смертей, не было самонадеянного жестокого бога-захватчика — город старательно, яростно стёр его уродливые следы. Локи не сразу заметил, что часть стены, у которой он стоял, отличалась от остальных: кирпичи были чуть крупнее и уложены грубее. «Не забуду тот вечер, когда искала на развалинах свою напуганную грязную кошку, а потом лежала с ней на полу моего дома, в комнате с проломленной стеной… — вспомнил он слова Беллы, и к горлу его подступил распирающий гортань больной ком. — Беззаботная девочка, которой я была, навсегда осталась лежать под тем ночным небом». «И всё-таки — какой ты была?» На одной из дверей изящной непрерывной линией был изображён амфитеатр чёрной акриловой краской. Сердце Локи замерло. Повернул ручку и легонько толкнул: пришла в движение и закружила в дивном танце блестящая пыль, сквозь коричневатый прозрачный тюль лилось ослепляющее солнце, и стены утопали в его лучах. Огляделся, неторопливо прошёл вперёд и осторожно сел на одноместную кровать. Время застыло в этой маленькой комнатке, всё было так, будто хозяйка вышла ненадолго и скоро вернётся. Никаких пустых полок или увешанной простынями мебели. Локи стало немного досадно: «Она никогда по-настоящему отсюда не уходила». Встал и подошёл к подвешенному на противоположной стене книжному шкафчику: перед книгами была расставлена коллекция маленьких пластиковых дельфинчиков в забавных позах, лежали причудливых форм камни и большая морская раковина, покрытая соляным налётом. Под шкафчиком висел выцветший и вздутый чёрно-белый плакат с музыкальной группой, фронтмен которой, одетый в кожаную жилетку на голое тело, с надрывом пел в микрофон, пронзительно смотря прямо в камеру подведёнными глазами. В углу, у стола, в груду свалены куски ватмана, скрученные в рулоны, скульптурные инструменты и бумажные пакеты с порошкообразным гипсом. То, что Изабелла рассказывала о себе, сделалось реальным и осязаемым, в самом деле когда-то происходившим. Потрогал нагретую солнцем кожаную лямку чёрного рюкзачка, висевшего на спинке стула, а затем открыл ящик стола: в куче карандашей со сломанными грифелями и протёкших ручек лежал личный дневник. «Нет, это слишком! — недовольно поджал губы. — Разве справедливо? Я ведь не удержусь, открою же, я себя знаю, — прикрыл глаза, покачав головой. — Раб своих желаний, чтоб меня!» Сгорая от нетерпения, взял в руки священный Грааль в толстом переплёте, плюхнулся на кровать и открыл на первой попавшейся странице: «Я не пошла на похороны Дэвида. Не знаю точно, по какой причине, но какую бы ни выбрала, её можно охарактеризовать одним единственным словом — стыд. Нет, вру, не только стыд, ещё страх и чувство вины. Я плохой человек. Странно, не правда ли? Мы все мним себя хорошими, уверена, даже законченные мерзавцы. Меня шокировало моё открытие. Я плохой человек, даже если когда-то и была хорошей, то выросла в эту уродину. Это я убила Дэвида. Вернее, мои глупость и эгоистичность. Как я позволила себе роман с женатым взрослым мужчиной? Моим преподавателем! Это из-за меня он повесился, ЭТО Я! Я ВО ВСЁМ ВИНОВАТА! Он даже не попрощался, потому что сказать ему было нечего! Я разрушила его семью, его представление о себе как о порядочном человеке! Вообразила себя героиней бульварного романчика или актриской унылой порнушки. А теперь он мёртв… а я не знаю, о чём он думал, уходя. «Уходя». Ха! Глупо так, будто он за сигаретами вышел. Всё так глупо, так прозаично. Сьюзенн сказала, что в гроб его положили с синими волосами — как глупо! Моего Дэвида… глупо, глупо, глупо! Нелепо, смешно, отвратительно! Это не взаправду, так не может быть — не должно! Господи, ну как же всё… невыразимо». Перевернул страницу: «Сегодня была у нотариуса: Дэвид указал меня в завещании владелицей своего любимого кабриолета. Я сидела рядом с его дёрганой женой, она смотрела на меня с недоумением — она ничего не знала. Это какой-то абсурд». Следующая запись была сделана менее размашистым почерком: «Его машина. Долго просто сидела, вдыхала запах старой кожи и бензина. Будто вернулась назад, в наши свидания. Слушала «Heart of glass»¹ — его любимая песня. Дурацкое диско, которое теперь не могу перестать слушать. И вспоминать, вспоминать… только это мне теперь и осталось. Воспоминания о его сильных руках и минете на заднем сидении. Господи, как это пошло выглядит на бумаге». Захлопнул и опустошённо уставился в стену. Сморгнул непрошеную слезу и поспешно убрал дневник обратно в ящик, будто его застигли врасплох. Подлец и вор — он не должен был вторгаться в её личное пространство: «Всегда всё исподтишка, хах! — подтрунивал над собой. — Говоришь, милая моя, что ты плохой человек? Что ж, тогда мы друг друга стоим!» Полчаса он молча сидел, смотря себе под ноги, на круглую циновку тростникового цвета. Ему было странно и горько. Мысли роились в голове подобно пчёлам и больно жалили. Локи вдруг ощутил безумное желание сгрести Изабеллу в объятия — и обнимать, обнимать!.. Подлетел к платяному шкафу, отворил и разглядывал её одежду: на полках лежали обычные футболки и клетчатые рубашки, внизу стопкой сложены три пары джинсов, а на вешалках висели всевозможные коротенькие летние платьица на бретельках и свободного кроя шорты. Он с трудом представлял свою длинноволосую Персефону, носившую асгардские наряды в пол, в коротком ситцевом комбинезоне жёлтого цвета и мелким цветочным принтом, да ещё и с обрезанными волосами. Однако попавшееся в гостиной фото помогло воображению. «Если бы мы встретились здесь, в Мидгарде, пожалуй, я выглядел бы иначе», — повёл головой и плечами, сменив привычное одеяние на брюки с рубашкой и галстуком. Подумав, снял галстук и закатал рукава: «Да, вот так», — резюмировал Локи, оглядев себя. Тишину разрезал непонятный писк. Прислушавшись, Локи понял, что это кошачье мяуканье — оно доносилось из-за входной двери. Выйдя за порог, он увидел пушистую белую кошку с голубыми глазами — точно такую, как на фото с Беллой. Она была немного грязная и потасканная, отощавшая, но очень узнаваемая. Присел на корточки и посмотрел на медальон, прикреплённый к грязному красному ошейнику, на котором были указаны адрес, имя животного, телефон и имя хозяйки: «Белла Кэлхоун». — И откуда ты тут взялась, подруга? — ласково погладил кошку по голове. — Ты Брунгильда, да? Прямо как наша придурочная и вечно пьяная валькирия, — захохотал он, почёсывая животному за ушком. — Странно, почему тебя не взяли с собой? Поднял пушистую крикунью на руки и вернулся в комнату Беллы. Кошка резво спрыгнула с его рук и по-хозяйски устроилась на кровати, свернувшись клубочком. Локи прилёг рядом с Брунгильдой, продолжая гладить по спине, и почувствовал затылком что-то твёрдое. Занырнул рукой под одело и достал с подушки металлический девайс с экраном и воткнутыми в него наушниками. Поразмыслив, со шкодливой ухмылкой на довольном лице надел наушники и включил плеер. Задал в поиске «Heart of glass» и запустил найденную песню. — Бодренько, — обратился он к Брунгильде, деловито вылизывавшей брюшко. — Твоей хозяйке, кстати, нравилось. Но это ты и без меня, наверное, знаешь. Больше двух часов он слушал одну за другой композиции, с удивлением обнаруживая, что по большей части ему нравится музыка Изабеллы: это был настоящий «винегрет» из жанров и направлений, полный хаос — и Локи нравился этот музыкальный бардак. Папка под названием «Depeche Mode» заставила его вспомнить подслушанную фразу, сказанную Изабеллой скучающему Эрланду: «…я бы сейчас многое отдала, чтобы, например, потрясти головой на концерте Depeche Mode. Это название очень популярной музыкальной группы в Мидгарде, они исполняют рок — музыка такая энергичная». В веренице названий ему особенно приглянулось «In Your Room»²: «Надо же, как метафорично», — издав смешок, включил песню. Кнопка повтора. Снова и снова. Он не заметил, как переместилось солнце, потерялся во времени и пространстве: остались лишь завывающие звуки электронного гитарного перебора и безрассудные слова страсти, проникшие ему под кожу. Локи выучил наизусть каждую сумасшедшую строчку, произнесённую лирическим героем — одержимым безумцем, сгорающим от чувств. Безумцем, который так напоминал ему себя самого. Белла, кутаясь в любимую кофту крупной вязки, гуляла вдоль берега океана, за портом. Ноги утопали в мокром песке, омытом безжалостными, свирепыми волнами, с оглушающим шумом обрушивающимися на берег. «Будто сцапают сейчас и утащат в свои глубины, — думала Белла, шмыгая закоченевшим носом и убирая с лица волосы, которые яростно трепал ветер. — Ты, как Локи, — обратилась она к океану, — страшный, но я тебя не боюсь!» — Суровый ледяной великан! — крикнула очередной надвигающейся волне. — Я тебя не боюсь! — подбежала чуть ближе и покружилась. Её окатило ледяными брызгами, и Изабелла взвизгнула, но убегать не стала, а напротив — подошла ещё ближе: холодная вода замочила ей ботинки. Вздрогнула и сделала ещё шаг навстречу: «Не боюсь тебя, Локи, не боюсь, не боюсь! — шевелила трясущимися губами, постукивая от холода зубами. Закрыла глаза и протянула руки: — Обними меня, Локи…» Покачнулась, тряхнула головой и испуганно бросилась прочь. Взметнула по ступенькам на крыльцо, едва дыша, отворила дверь и устало прижалась к проёму, потирая лицо: «Это какое-то наваждение…» — Изабелла. — А! — убрала от лица руки и, открыв рот, уставилась в зелёные глаза бога-океана. — Ну, нельзя же так подкрадываться! — с силой ударила кулачком его в плечо и тотчас пришла в себя. — Вот ты чудной. — Изабелла, — облизнул обветренные губы, — Изабелла… Только сейчас она заметила, что голос его дрожал, а глаза блестели каким-то незнакомым оживлением — Локи смотрел непривычно прямо и открыто. Следом за ним на порог заскочила Брунгильда, и Белла отвлеклась: — Бруня! — подняла мохнатую с пола и прижала, что было сил. — Как? Откуда?! — перевела взгляд на Локи, который всё ещё выглядел растерянным. — Она убежала перед самым нашим отбытием в Асгард, я чуть с ума не сошла! Все приюты и ветклиники объездила. — Наверное, она подумала, что кто-то из своих дома, вот и пришла, — ответил он, — мяукала за дверью. — Прости? — удивлённо. — Ты был в моей квартире? — Был. — И что ты там забыл? — Локи ожидал, что она будет возмущена сильнее, чем оказалось на самом деле. — Не знаю, — сглотнув ком, ответил он. Провёл по одной ладони другой, и из зелёно-золотого свечения показался плеер. — Искал что-то, сам не зная что, и нашёл мой iPod? Интересно, — иронично опустила уголки губ. — Я шёл, чтобы сказать тебе кое-что, — не обращая внимания на её насмешку, продолжил Локи, — но у меня в голове какая-то неразбериха и полная чепуха. Такое чувство, будто что бы я сейчас ни сказал, это не выразит и половины того, что я хотел. Белла выпустила из рук кошку, и в миг сделалась серьёзной. В сердце скрёбся страх, но не тот, что возвещает об угрозе — иной, давно позабытый. Локи взял один наушник и приложил его к уху Изабеллы, а другой надел сам, пощёлкал кнопки плеера и, найдя нужную композицию, прижался к другой стороне проёма:

«В твоей комнате, Где время застыло Или движется по твоему желанию… Позволишь ли ты прийти утру вскоре? Или оставишь меня лежать здесь? В твоей любимой темноте, Твоей любимой полутьме, Твоём любимом сознании, Твоим любимым рабом…»

Изабелла ошарашенно смотрела на Локи, не находя слов, лишь ощущая, как страх сползает вниз живота, сдавливает изнутри:

«…Я держусь за твои слова, Живу твоим дыханием, Чувствую твоей кожей. Всегда ли я буду здесь?..»

Звуки песни стихали, а сердце Беллы наращивало обороты, готовое выпрыгнуть из груди. От волнения подкашивались ноги, её всю колотило: ток бешено ускорялся по венам, а ужасающее своей невозможностью осознание не позволяло выйти из оцепенения: «Любишь? Ты? Меня? — сказала она себе, наконец. — Ты что, умеешь быть романтичным? Включил мне песню любимой группы, чтобы признаться в любви? Ты — Локи! Что за сюрреализм?» Желание сжать её в объятиях вновь овладело Локи, но уже с большей силой. Он сгорал, жаждая хоть какой-то разрядки, выплеска эмоций: «Я могу сделать с тобой всё, что захочу, ты и сопротивляться не сможешь — силёнок не хватит. Если захочу, могу проникнуть в твой разум, сделать податливой и послушной. Но я не буду. И не хочу. Никогда не хотел. Если однажды случится чудо, и ты станешь моей, то по своей воле». Вложил плеер в ладонь Изабеллы и ступил за порог. Заледеневшие влажные пальцы сцепились вокруг его запястья и потянули обратно. Локи в изумлении обернулся и увидел, как она с мольбой глядела на него: «Не уходи», — прошептала едва слышно, как в бреду. Один шаг — и припал губами к её шее, к полыхающей пряной коже, пахнущей морской водой и кофе с кардамоном. Из уст Изабеллы вырвался сладкий стон, и сознание Локи окончательно затуманилось. Сгрёб в охапку и в исступлении целовал острую ключицу, скулы и глаза: «Изабелла! Изабелла! — он задыхался, умирал, охваченный огнём. — Люблю! Люблю!..» Скользнул по горячей щеке и, достигнув её губ, крепко поцеловал. Её ладони упёрлись ему в грудь, и Белла осторожно отстранилась: «Боже…» — прикрыла рот рукой и зажмурилась. Локи казалось, что он сейчас потеряет сознание от возбуждения, и с трудом держал себя в руках. Но, расправив плечи, он учтиво поклонился ей: — Прости меня, — пригладил растрепавшиеся волосы и без промедлений удалился. Гравий хрустел под подошвами сапог, остывшее солнце лениво клонилось за горизонт, ветер свистел в волосах. Локи остановился перед сиротливо сбросившим с деревьев листву парком и посмотрел в кристально-голубое высокое небо: «Никогда не было так счастливо», — подумал он и, расплывшись в улыбке, выдохнул перед собой клубок белого ватного пара.