Inside

[An Understanding — Harry Gregson]

      Если приблизиться к лицу принца ещё на шаг, то можно будет увидеть его недовольную, искажённую натянутой нитью омерзения неискреннюю улыбку. Стоит молодой женщине безразлично закатить глаза, сидя за спиной старого её отца, восседавшего за одним столом с королём Хеином, как Чонгук тут же сжимает зубами вилку, получив этим поведением в свою сторону дерзкую пощёчину. Он раздражён её бесстрашием и наглостью, а черноволосая принцесса, смело дёрнув бровями и поджав губы, разрезает прибором кусок мяса и с тем же густым, прожигающим воздух Чона величием кладёт его в рот, а затем, не обращая внимание на будущего супруга, переводит взгляд на отца, одаривая его легкой утешительной улыбкой, будто бы поддерживает разговор, который она, готов поклясться Чон, и не слушает.       — Я очень рад, что вы прибыли так быстро. Нелегко было ехать из таких дальних краёв? — бокал отца танцует в ловких пальцах короля и расхлябано проливает за края вино, окрашивая скатерть красными пятнами, отчего Сонми – жена Хеина, нервно трёт подушечками пальцев поверхность своих тонких ногтей. — Не стесняйтесь, сегодня же праздник, — смеётся король, дружелюбно хлопая соседа по спине, — Наши дети подарят нам общих внуков! Правда, сынок?       Чонгук чувствует, что теперь все смотрят на его персону в ожидании увидеть хоть какую-то реакцию, и Чон послушно кивает, лестно щуря глаза. На самом деле, ему бы провалиться под землю, да закопать себя собственноручно поглубже от окружающего мира, он хочет поскорее лечь в свою пока ещё одинокую постель и уйти в самозабвенный сон, который, увы, не вечен. Принц промакивает уголок влажных от алкоголя губ салфеткой и, мысленно надев всем на головы большие вёдра, натянуто улыбается и продолжает трапезу, взяв приборы обратно в руки.       — Милая, побеседуй с ним, не будь сухарём, — подмигивает император, пережёвывая во рту уже кашеобразную субстанцию местной дичи. — Поговорите о чём-нибудь.       Теперь очередь Чона сжимать губы в трубочку и высокомерно вздирать подбородок. Он даже имени её не знает и знать не хочет. И когда этих двоих поутру представляли перед друг другом родители, принц и бровью не повёл — оглушён был своими мыслями. А теперь, он внимательно слушает её, ждёт вопроса, хотя нет, притворяется. Строит из себя послушного сына, чтобы не тревожить отцовские нервы, ведёт себя максимально «правильно».       Принцесса откладывает приборы и, сжав красные губы, поднимает глаза и пустым, пронизывающим насквозь принца взглядом задаёт вопрос:       — Как себя чувствуете?       — Превосходно, — тянет быстро Чон. — А вы?       — Отменно, благодарю.       — Вот и поговорили, — заходится смехом отец принцессы, и Хеин тоже подхватывает, опрокинув в себя десятый бокал любимого вина. — Она у меня стеснительная, поэтому не принимай близко к сердцу, — отшучивается Бэ, ногтями короткими острую коленку женскую под столом сжимает, незаметно одарив дочь суровым взглядом. — Веди себя, как подобает, милая, — угрожающе шепчет он ей, повернувшись спиной к остальным. Создавая вид, что говорит дочери что-то одобрительное. — Выпьем же за будущих правителей!       За окном вечереет, на землю оседает ночь. Короли громко поют песни, глотают напитки, женщины пробуют сладости, подносимые быстро служанками дворца, а взрослые их дети бесцеремонно отсекают друг другу головы в своих грёзах. Принцесса увлекается сладкими грушами, выращенными в личном саду Хеина, а принц налегает на рисовые вина. Пьяные мужчины даже встают из-за стола, чтобы выкрикнуть отбиваемый от стен тост за своих детей. Стулья со скрипом царапают чёрные зеркальные полы, а сдерживающая себя от нервного срыва Сонми отрывает очередную ягодку с общей грозди бардового винограда.       — За будущих детей Бэ Джухён и Чон Чонгука!       Вино разливается, выйдя за края бокала, на белоснежные ткани, а затем стекает по волосатым подбородкам, старательно пытаясь влиться в рты королей. Эту ночь Чон ненавидит больше, потому что даже при отвратном раскладе его положения он думает сейчас о другом. Пара изумрудов не выходят из головы и не позволяют сбежать от них во сне. Кажется, он сходит с ума, так как видит постоянно умершую душу.       После плотного ужина в честь грядущего подписания договоров император, взяв под руку Джухён, просит не разделять их с дочерью в эту ночь и выделить лишь одну комнату.       — Я хочу провести прощальную ночь со своей любимой дочерью, — говорит он в ответ на некомфортно выгнувшиеся брови короля. — Я же отец.

***

[The Rains of Castamere (Piano Version) - Movie Soundtrack All Stars]

      Устало опираясь на одно колено, Второй смотрит на своего сына, что, вымученно потирая свои сонные глаза, смотрит на металлическую опустошенную флягу.       — Нам нужно больше воды.       — Нам нужно больше соратников, Тэхён, — поправляет сердито мужчина, обозлённо пиная выкорчеванный корень дерева. Его испачканный плащ щедро рисует по сухой холодной земле дорожки, следуя за хозяином, а хлопковая, отданная Кимом-младшим рубашка, хранит в себе не первые и не последние порезы, полученные во время бегства. — Нас пока ещё слишком мало для этого.       Тэхён хлопает ресницами, провалившись в себя, ищет последнюю надежду на то, чтобы не упасть на дно окончательно. Юнги ещё ворчливо ходит перед глазами с обиженным лицом, он и не знает, как получить прощения и достоин ли. Беззащитный вампир в голых руках свирепого Чонгука липнет вместе с мыслями, не желающими покидать тяжёлую от вечных размышлений голову. Он видит сломленного, испачканного в крови брата под сильной хваткой пальцев на тонкой шее, видит испещрённое ссадинами полумёртвое бледное тело, а по щекам собственным бежит солёная и недостойная капля жалости. Растрёпанные, вьющиеся до лопаток волосы безжизненно покоятся на понурых плечах, в руках крутится шерстяная короткая верёвка. Мужчина оборачивается назад в сторону надвигающегося шелеста, из-за кустов грациозно выбегает женщина и, пыхтя, упирается о коленки.       — Есть весточка, — задыхаясь и переводя дыхание, начинает она, — да, он женится. На дочери японского императора. Я узнала, что она не чистокровна. Её имя – Бэ Джухён, только вот отец её – кореец. Следовательно, мать – японка. И ещё, одно странно – её не было на собрании. Я подозреваю, что жена императора мертва, — Ким старший внимательно слушает соратницу и хмурит брови. Тэхён, даже взглядом её не одарив, сутулится, зарывается носом в меховой ворот, прячется.       — Женится? — задаёт вопрос сжимающий в пальцах вязь шерстяных нитей парень, — Когда?       — Скоро, Тэ, скоро. Поэтому не теряем время и делаем всё вовремя, понял? И вещички не забудь, — с укором тычет девушка, хмурясь и раздражаясь слабостью парня.       — Не нужно повторять дважды, я всё понял, — верёвка соскальзывает в пальцах и туго обвивает толстую косу, затянутую высоко на макушке.

***

[Banish Misfortune — Erutan]

      Между расходящихся пар рук, переплетённых в танце со сменяющимися в ритме партнёрами, струятся в ручей девушки и юноши, облачённые в ажурные, заправленные в высокие брюки, хлопковые рубашки с широкими и длинными, но затянутыми на запястьях рукавами. Веселье и смех расходятся по стеклянному и тёплому помещению огромного садика, в котором молодые принц и принцесса празднуют свой великий первый праздник — заключение брака. В этих землях смело гуляет теплый воздух, орошая краснолицые пьяные лица девиц ласковым природным шёпотом. Ноги путаются в высокой разросшейся по сухой промерзшей за зиму почве траве и с тем же нелепо переходят, словно в лодке при маленьких волнах, в лёгкое покачивание с одной ступни на другую. Горячие вина, цвета наливных щёк незрелых юношей, что посмели под столом вкусить запретные напитки, щедро поливают неаккуратными движениями землю живительными соками, питают плотным градусом лепестки толстых растений, оставляя за собой лишь отпечаток багровых каплей на стеблях. Мальчишки бегают в масках, доходящих до кончика носа, представляющих собой собачью морду, и с надлежащим щенячьим обаятельным визгом, что является королевской забавой, стирают с бархатной измазанной кожи не нарочно грязными, политыми вином растениями бордовые капли и тут же слизывают с рук остатки алкоголя, смело стартуя для очередного побега, когда один из мальчишек оказывается на грани быть пойманным. Ролевые собаки перемещаются по саду, завывая, смеясь, догоняя друг друга, сталкиваются с партнёрами, падают вниз, пачкая собственные колени и локти. Пылающая кожа натёртых густо отваренной сладкой свёклой щёк горит под пламенем несколько раскиданных по роскошному саду факелов, привязанных к стволам таким образом, что не касаются самих деревьев. Среди них так же развлекаются и девушки. Одна очень даже заигрывается, взмахивает своими длинными чёрными кудрями и, вечно поправляя и подтягивая брюки не по размеру, смеётся и развлекается с юными мальчиками. Красная помада пылает на пухлых её губах, и завитые, чересчур густые волосы танцуют и бьют при прыжках по пояснице. Она по-озорному строит искажённые смешные для детей рожицы под маской и крепко сжимает крохотную ладошку белокурого мальчишки, которого после, когда все, увлёкшись представлением, обращают внимание на танцующую толпу, она, сладко напевая колыбель, уводит за стены замка.       Принц мягко шагает по садику, наблюдает за игрой и расслабляется. Босые ноги одного из юнцов цепляет его взгляд, он с укором хмурится и, остановив мальчонку за плечо, говорит:       — Холодно же, заболеешь. Где твои сандалии?       Мальчишка озадаченно теряется, завидев принца, и, низко кланяясь, быстро кивает и убегает к танцующей своей, по всей видимости, матушке, которая, отвлёкшись, совсем забыла про сына. Чон провожает с доброй улыбкой юную удаляющуюся худую спину и невольно перемещает глаза в толпу, где ползает змеёй вереница из людей, цепляющихся за бёдра идущих впереди них партнёров. Парень в маске собаки догоняет остальных щенят и, споткнувшись в момент ускользающей победы, падает на спину и опускает голову на землю. Руки, свободно развалившись в стороны, расслабленно валяются на холодной траве, а открытый, жадно глотающий от беготни воздух рот растягивается в усталую умиротворённую улыбку. Чонгук смотрит на это и поджимает королевские губы, следя за парнем. Под тонкой маской по вискам стекает капля пота и теряется за ухом. Он завидует его беспечности, как же он хочет так же надеть на себя чей-то костюм, притвориться псом и делать то, что пожелает его капризное нутро. И оно сейчас требует вмешательства. Оно тянет взгляд чуть ниже, где кончается маска и начинаются неровные губы. Их линия озадаченно кривится, когда глаза лежащего на траве парня встречаются с королевскими. Парень в хлопковой грязной рубахе встаёт и отряхивает колени, низко нагибаясь, чтобы и поправить штаны и одновременно отдать честь. Весь вечер Чон не сводит с этих странных губ пылающих зрачков, они мертвой хваткой прибили себя на эту оливковую кожу и смятую ткань чёртовой рубахи, которая в действительности очень подходит к его высокому росту и не хрупкому телосложению. И если заговорить с принцем об этом, то он напишет сочинение в ответ о прихотях его тела. Парень медленно разворачивается, смотря на принца, и, кажется, вильнув несуществующим хвостом, резко убегает в конец садика, где тускло горят железные факелы, врытые в землю. Чонгук принимает немой зов и следует за ним. За виноградными лозами блестит белая краска собачьей морды, а из щелей горит яркий цвет глаз. Принц обходит растение, пытаясь ухватиться за маску, но тот слишком ловко обходит его и быстро уворачивается от врага. Игра приобретает смысл, где точно по правилам королевской забавы, щенки догоняют друг друга. Только вот принц обезоружен — лицо открыто, и вид неподобающий, но ему плевать, потому что он Чон Чонгук и правила — не повод, чтобы принцу поддаваться им. Рука юноши скользит по листве, удаляясь вместе с хозяином за зелёные резные лепестки, а интерес, нарастающий, с неимоверно бешеной в унисон с сердцем скоростью по каплям перевешивает очаг нетерпения. Наконец, оба замирают. Между ними всё тот же непроснувшийся виноград, а под пальцами всё то же нескончаемое горячее желание. Чонгук шумно выдыхает, подняв гордо лицо, обнажаясь улыбкой в проигрыше, наклоняет голову и ведёт взгляд в сторону замка. Парень закусывает странные для Чона губы и кивает, расценивая намёк одобрительным соглашением.       — Две минуты, — низко кидает Чон перед тем, как уйти с места.       И парень, стоя в одиночестве и слушая трель сверчков, отсчитывает послушно ровно сто двадцать секунд и следует за отдавшим приказ принцем.       В коридоре, освещенном тускло факелами, несколько из которых уже погасли от гуляющего ветра в нём, царит мёртвая тишина. С громким тяжелым скрипом распахиваются мощные створки дверей, от стен отбивается звонкий стук широких королевских каблуков и задерживается у окон. Чонгук опирается поясницей о холодный подоконник, и пока до этого он шёл до места, он отсчитывал те же две минуты.       — Шестнадцать, семнадцать... — закатив глаза, бормочет принц, упирается запястьем о края, — двадцать три, двадцать четыре.       — Двадцать пять.       Вмешивается долгожданный гость, склонив голову. Чон открывает рот, чтобы сказать что-то, но тут же захлопывает его, потому что глаза перемещаются на опущенные уголки чужих губ, под которыми красуется маленькая круглая клякса смутных воспоминаний. Родинка. Еле заметная, но с тем же притягивающая томный взгляд принца на неосмысленный поступок. Ладонь его спускается с подоконника и тянется наверх, чтобы снять эту отвратную, мешающую здраво мыслить маску. Ему не верится, что фантом, врывающийся в его сумбурные мысли каждую ночь теперь стоит пред ним, следит за движением Чона, аккуратно останавливая руку на пути к маске, отводит глаза, намекая, что не стоит. Этот фантом рывком стягивает пелену в королевских глазах и кидает Чонгука в реальность. Живой человек. Да, перед ним живой человек, он уверен, он чувствует его кожу горячей ладони. Тот самый, кого убил он чужими руками, кто призраком тревожил его сны, кто мешал здраво мыслить, путая изумрудной парой зрачков — теперь мешает кусочки памяти, каждый из которых, кажется, жалеет и скучает. Тэхён мёртв и его не вернуть. Но молчащий юноша плавит знакомым контуром губ эту уверенность. И этой чертовой родинкой под ними. В любом случае, вампир казнён, и нутро требует возврата, восполнения, всё тело тоскует, пускай даже если перед ним не тот, кто нужен — он вообразит желаемое. Высохшие, треснувшие губы мягко касаются чужих. Чону, касающемуся кончиком носа маски, приходится встать на мыски, чтобы углубить невзаимный поцелуй. Язык неуверенно ищет встречного ответа. Чонгук, почти отчаявшись, тихо хрипит от колющего ожидания, глаза закрывает, создаёт рядом с собой человека иного, несуществующего вовсе, кожу у линии челюсти пальцами сжимает, чувствуя, выискивая родное. Каждая клетка пробуждается внутри прекрасным весенним соцветием, стоит высокому парню ответить на неловкое касание. Оно сливается и перетекает плавно в чувственные головокружительные качели, сбивающие из-под ног долгожданным удовлетворением. Принц, выцеловывая, вкушает поочередно то одну, то вторую половинку, уделяя внимание просящему ласки языку. Влажное дыхание смешивается с беззвучным, сдерживаемым стоном приятного, обволакивающего блаженства. Утопия двоих заслоняет окружающие ненужные события, королевские ноги подгибаются, пальцы слабо хватаются за ворот белой рубахи, отчего та под тяжестью расходится по швам, завершая разрыв в последней пуговицы. Разгоряченное пылающее тело напрягается от каждого касания холодных ладоней Чона, рука скользит по кожному плавному рельефу, огибая рёбра, лаская спину, зарывшись под ткань. Все лицо немеет, чувствуя, как опускается большой палец на подбородок, поглаживая впалые щёки. Обвитая чужими руками шея напрягается, голова опускается вместе с партнером, чтобы тот, наконец, встал на полную стопу, и с тем же, оба нехотя обрывают поцелуй, оставляя между собой тонкую прозрачную нить протяжного вязкого доказательства взаимных чувств. Чонгук разлепляет глаза, медленно, словно ото сна пробуждается, хочет отблагодарить незнакомца за спонтанный свой каприз, срывает маску, улыбаясь и заглядывая под неё. Но, не веря и не понимая изначально, он, отталкивая его от себя, приподнимает вверх запястьем чужой подбородок, пятится назад, спотыкаясь о подол своего мехового плаща.       — Тэ?       — Где Юнги? — вопрос в лоб острым лезвием полощет грудную клетку, застает принца врасплох с его вымученным желанием осесть мысленно на бездонное мёртвое, но такое тихое дно, наполненное плотным оглушающим беззвучием. Поэтому, собрав себя по кускам воедино в изначальное творение рук его родителей — железное, выплавленное орудие для убийств, он сжимает до боли челюсти, ищет что-нибудь ядовитое, языком пробуя на вкус каждую выплюнутую в будущем фразу, удостоенную втоптать воскресшего вампира в грязь. Тэхён пришел не за ним. Тэхён пришел за своим никчёмным братом.       — А он оказался слаще тебя, — ядовито цедит сквозь стиснутые челюсти, за что получает незамедлительный удар по лицу. Следом каменный кулак приходится и в левую сторону, задев и разбив уголок рта, и принц шипит, поправляя и переминая в каждую сторону челюсть. Принц прожигает его ненавистью — такой до боли знакомой эмоцией, вросшейся подкожно, текущей по венам, подобно родной крови. Третий удар встречается с кожей над губой. Брюнет шипит разбитыми губами, обнажая раскрашенные краской цвета алых букетов зубы, скалится, кровь с уголка рукавом королевским утирая. Он поднимается, пошатнувшись, с хрупкой слабостью в ногах. Теперь очередь Чонгука наступать на врага. Выплюнув густой кровянистый сгусток на пол и утробно разрываясь львиным рыком, хватает за толстую косу Тэхёна, шею до хруста выгибает. Понимает, что с нынешней физической подготовкой парня он не совладает, поэтому не медлит.       — Как ты смеешь, — в самое ухо оскалом заливается разъяренный.       — Я не твой слуга, — язвит, ухмыляясь, и хрипит гортанно. Клыки не заточенные, но острые открывает напоказ взору королевскому, ожидает признания своего огненного величия.       — Маска тебе к лицу, подонок. Почему же ты не сдох как последняя шавка?!       Мужской надрывный и отчаянный крик проносится остро по длинным коридорам, разбиваясь о стены звонким концом. Вздымающаяся от злости грудь идёт по трещинам, намереваясь окончательно затеряться осколками на каменном сером полу. Одинокая прядка бессовестно щекочет напряженный лоб, а мокрый, ещё хранящий остатки невысохшей чужой слюны след предательски пропитывается в кожу губ, напоминая хозяину о том, что вновь пережить то же самое он не сможет. Да и вообще, жить, наверное, тоже. Он иссох внутренне, завершающе вздернув брови, слышит позади надвигающиеся голоса стражи, которая занимается поиском потерянного принца. Он не хочет, чтобы их увидели. Чонгук, быстро облизнув губы и слизав с них отпечатки поцелуя, сужает глаза для обдумывания ситуации. Тэхён — бельмо в его кипенно-чистом полотне, и оно всегда будет кровоточить и мешать нормально жить. Это и не любовь вовсе была — сплошное телесное желание, не иначе. Ей не суждено быть искренней. Один ненавидит вампиров, второй — королей. И каким бы большим в горле не был ком, как больно бы он не стягивал лёгкие, переступить через себя ради того, кого ненавидят, юноши не смогут. В принце вновь бурлит злость, вызванная Тэхёном, а в самом Тэ — необъятная прихоть унизить и с позором поставить на колени. Двум противоположным полям не суждено быть вместе из-за разнящихся принципов, и оба это прекрасно понимают.       — Береги своих близких, — рычит принц и, не сворачивая, шагает назад к приближающемуся топоту нескольких мужчин.       — Это угроза?       — Именно так. Ты пожалеешь, что начал это.       — А ты, что сказал об этом.       — Щенок, ненавижу тебя, — проглатывает Чон, разворачивается спиной, взмахнув подолом мехового плаща, и уходит навстречу растерянной страже. И он не приказывает им догнать и убить вампира, не велит поймать эту тварь, чтобы в дальнейшем казнить, мучить, как это подобает будущему королю Чонгуку. Он отпускает его от всего себя, своих мыслей, бросает на волю цепких лап судьбы. Разрешает убежать без казни. Отныне, принца и вампира ничего связывать не должно, поэтому Чон закрывает глаза на всё, что видит в будущем. А будущее это — плотная тьма: ни света, ни звука, одним словом огромное пустое ничего.       Проводимый новой личной стражей Чон выходит в сад и, найдя взглядом супругу, садится с прямой натянутой осанкой на своё место рядом с Джухён. Девушка гордо держится, поворачивает голову и, рассмотрев безобразное грязное лицо, спокойно, но твёрдо говорит:       — Умойся. Отвратно выглядишь.       Загнанное несмолкаемое дыхание принца до сих пор тянется через разбитые уста, тонкая прядь нервно дрожит, касаясь лба, а красные, разукрашенные сетью лопнувших капилляров глаза застывают в одно короткое мгновение. По венам гуляет алый яд, просящий внутреннего льва занять главенствующее место на почётном пьедестале, и Чонгук ухмыляется, вновь растянув губы, отчего на сухой коже раскрывается новая трещинка. Он тычет кончиком языка в неё, пробует на вкус и повторно растягивается в улыбке до тех пор, пока вся кожа не исполосовывается красным. Белоснежная скатерть срывается со стола одним резким рывком, и Чон демонстративно напоказ супруге стирает одним краем ещё влажную невысохшую кровь с кожи, промакивает уголок рта и невозмутимо, играя желваками, прикрывает веки.

***

      Следующим утром по всем окрестностям проносится шумное известие о смерти маленького мальчика в конюшне двора, построенного за замком. Ребёнок, измазанный собственной кровью, хранит на хрупком нагом теле две маленькие дырочки. Распахнутые, искажённые страхом глаза пахнут вечным сном, а сливовые губы с запёкшейся кровью замерли в недосказанной мольбе.       Чонгук брезгливо отворачивается от мерзкой картины, понимая всю иронию вчерашней оплошности. Мать мальчика надрывно ревёт, склоняясь над бездыханным телом, брошенным в стог сена. Завывающая женщина вдруг замолкает, всматриваясь в макушку своего сына и тянет с неё тонкий рыжий волосок. Поодаль от него, дрожа от испуга, ржёт загнанный в угол Буцефал и возмущённо мотает испачканной мордой. Чонгук стискивает зубы, обозлённый вызывающей сценой и, глядя на чёрного своего коня, переживая за него больше, чем о юнце, произносит, выплёвывая каждое слово куда-то за тысячу миль отсюда:       — Убить. Убить всех. Убить поголовно каждого вампира королевства Чон!       Приказ отдаёт себе и жадному царю грудной клетки, который вот уже выходит из оков и довольно хрустит позвонками.       И если приблизиться к лицу принца ещё на шаг, то можно будет сгореть от наблюдения за возрождением из пепла золотого феникса.