Хребет

— На выход, — ключ поворачивается дважды. Нехотя поднявшись с кровати и лениво зевая, замечаю у появившегося в проёме тюремщика пачку сигарет в одном из карманов, и руки уже сами непроизвольно тянутся к ней. — Слушай, а что это за дверь? — спрашиваю, показывая на неприметную комнатку. И пока этот осёл, отвернувшись в сторону, втирает мне что-то про эту дверь и про то, что ни в коем случае туда нельзя мне, я с невозмутимым лицом одной рукой краду пачку, прячу в свой карман и, кивая его словам в знак понимания, завожу руки за спину с самодовольной улыбкой. Мы долго идём по однотипным коридорам, пока не доходим до крыла «С». Меня снова знакомят лицом со всеми стенами, и, кажется, на плече скоро выйдет синяк от постоянных подталкиваний. По приказу я останавливаюсь возле деревянной двери с дешёвой позолоченной табличкой, на которой написаны чьи-то инициалы. Успеваю выхватить взглядом только часть – «Уэй». Зайдя внутрь, щурю глаза от переизбытка дневного света, заполняющего небольшой, но вполне уютный кабинет. Голубоватые стены, высокие потолки и десятки горшков с цветами, причём самыми разными. Цветы стоят и на широком подоконнике, и на дубовых шкафах да столе, и в углах на паркетном поле. В неподвижном воздухе еле уловимо витает лёгкий свежезаваренного кофе аромат, расслабляющий и настраивающий на хорошие мысли. Оглядываюсь. Довольно просторно, нет чувства тесноты, которое буквально преследует меня с момента приезда. Дверь за мной закрывается. Прямо напротив двери стоит стол, заваленный целой кипой бумаг и, разумеется, цветами с аккуратными белыми бутонами. Что за гребаный садовник тут обитает? «Садовник» сидит на огромном стуле с шикарной спинкой. Видимо, единственная дорогая вещь среди всего этого барахла. Он что-то пишет на бланке, не спеша уделить мне даже каплю своего внимания, поэтому я беру минуту на изучение будущего собеседника. Тёмные волосы средней длины с явной чёлкой, мешающейся перед глазами. Гладко выбритые ярко очерченные скулы и чуть шевелящиеся от бормотания тонкие губы. — Сесть-то можно? — чувствуя себя некомфортно от стояния посреди кабинета, больше похожего на приёмную психиатра, спрашиваю, чуть подёргивая ногой от нервозности. — Пожалуйста, — Садовник всё ещё выводит какие-то каракули на бумажке, даже не подняв головы. Он просто указывает мне на расположенный напротив него стул в приглашающем жесте. Вздыхаю. Видимо, ещё минут пятнадцать никакого разговора назревать не будет, поэтому я снова верчу головой в разные стороны, думая лишь о том, какое, черт возьми, мягкое кресло. Чувствую под кончиками пальцев грубую кожу, из которой сделана обшивка. Она чуть поскрипывает от прикосновений и поблёскивает на солнце, и дыхание моё чуть успокаивается, потому что враждебность и тревога смиряются. Когда с меня сняли наручники? Как же круто пахнет. Словно всё, что здесь есть, настраивает на спокойствие, даже тупые голубоватые стены. — Неплохой кабинет, — спустя время начинаю говорить, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие. — Угу, — коротко и задумчиво отвечает Садовник, уткнувшись в свои бумаги ещё сильнее. Закатываю глаза и чуть сползаю в кресле. Достаю украденные сигареты. — Я покурю? — Угу. — А подрочить при вас можно? — Угу. — Круто, — закуриваю. Жарко. И пахнет вкусно. Прошло ещё минут десять. Я пялюсь на свои кроссы. И тут замечаю шесть вскрытых коробок, бережно составленных друг на друга в дальнем углу. Эти коробки как-то неправильно выглядят в общей успокаивающей обстановке. Чуть вытягиваю шею вперед, стараясь заглянуть за плечи Садовника. К моему удивлению все коробки наполнены шприцами нераскрытыми. Новые шприцы в шести коробках. Да их там больше тысячи. — Нахера вам столько шприцов? Вакцинацию что ли проводить будите? — иронично замечаю я, но улыбка сползает с губ при взгляде на мужчину. Его буквально током прошибает. Он перестаёт писать и секунды продолжает смотреть в бумаги, а затем поднимает свои большие темные глаза, чуть сощуренные и словно подведённые черным карандашом. Мужчина внимательно изучает моё встревоженное такое переменой настроения лицо и вдруг расплывается в странной улыбке. — Вроде того. И он снова возвращает внимание документам, а я чувствую влажность ладоней и неприятные покалывания в животе. Хмурюсь. Почему именно вопрос о коробках так смутил его? Сидеть в кресле уже не так комфортно, словно задница начала зудеть. И не успокаивает больше ничего, кроме них. Гребаных голубоватых обоев. — Итак, — произносит Садовник, когда я уже расползся в кресле и решил немного вздремнуть. — Давай знакомиться. Меня зовут Алан Уэйд. Занимаю должность психотерапевта. — Мозгофила? — смеюсь, закладывая новую сигарету за ухо. — Я-то здесь причём? — А ты считаешь, нет оснований для направления ко мне? — он закрывает ручку колпачком и принимает эту типичную позу психотерапевта с поднесенным к губам пальцем. Сука. — Как тебе живётся здесь? — Еда дерьмо, — выдаю заученную фразу. Этот идиот не получит и слова правды. — Ну, где же лучше, — он вежливо смеётся, а мне становится больно смотреть на него из-за солнечного света. — Расскажи, какими у тебя были отношения с родителями. — Максимально короткими, — выплёвываю ядовито. — Моё ебучее досье лежит прям перед твоим носом, так что уткнись туда и прочитай. Это несложно. — Осторожней с выражениями, Франклин, — мягко говорит Садовник. — Предупреждали уже. — Тем более, — он коротко кивает. — Вернёмся к нашему разговору. Как ты оцениваешь своё эмоциональное состояние? — Твёрдая четвёрка, — я натянуто улыбаюсь и показываю большой палец, поднятый вверх. — У тебя бывают вспышки агрессии? — уточняет врач, читая моё дело. Киваю. — Часто? — Киваю. — Расскажешь подробнее? — Когда они случаются, становлюсь очень злым, — непринуждённо пожимаю плечами. — Пожалуйста, не воспринимай меня, как врага, — примирительным тоном начинает Садовник, глядя на меня подведёнными глазами. — Я лишь выполняю свою работу, заключающуюся в составлении характеристики. Если ты честно и подробно отвечаешь на мои вопросы, необходимость приходить сюда ещё раз отпадёт. — Заманчиво, — складываю руки на груди, чуть склонив голову в бок. — Ну, раз мы договорились, — он довольно улыбается и берёт в тощие пальцы ручку, — что происходит во время вспышки? — Я сказал «заманчиво», но не согласился, — развожу руками, закидывая ногу на ногу. — Видите ли, в чём проблема, доктор. Срать мне на вашу характеристику, даже если из-за этого придётся видеть вашу рожу 7 дней в неделю по два часа. Единственное, что может развязать мне язык – выгода. Предложите выгодные условия, и я сам расскажу всё. — С таким талантом в предприниматели или сразу в конгрессмены, а не в тюрьме срок отсиживать, — Садовник удивленно вскидывает брови, и я вижу как по его розоватому лицу бегают мысли. — Что ты бы хотел? — Вопрос. — Вопрос? — переспрашивает он, кажется, ещё более удивлённо. — Ага. Я смогу задать любой вопрос, и вы честно на него ответите. — Хорошо. — Так вот. Вспышки. Сначала гнев переходит в ярость, — монотонно перечисляю, возведя глаза в потолок и вспоминая. Я рассказывал это шести разным врачам. — Трясутся руки, на глазах красная пелена, теряю контроль, мозг вырубается, словно свет кто-то выключает, а потом я неожиданно нахожу себя избивающим кого-то дверцей шкафа. — Что может спровоцировать такое состояние? — он что-то быстро карябает на листке, будто этих записей нет в личном деле. — Всё. От пердежа до каких-то оскорбительных фраз или действий. — Ты говоришь, не понимаешь, что делаешь с людьми, что причиняешь им боль и наносишь физические увечья, — он задумчиво кивает своим словам. — После осознания чувствуешь вину? — Да, — я знаю правильный ответ, сукин сын. — Принимал таблетки для борьбы с этим? — Ага, — громко шмыгаю носом. — Но быстро отменили, потому что я нашёл у них наркотический эффект и стал закидываться трижды в день. — И в завершающие десять минут нашего сеанса позволь задать последний вопрос. Откуда у тебя такие серьёзные проблемы с доверием? — Из детства, — беспечно отвечаю, пристально смотря на врача. — Хотите покопаться в этом? — Было бы любопытно, — он улыбается. — Что ж, эта история вам понравится, — я сажусь прямо и потираю ладони о штаны в предвкушении рассказа. — Короче, было мне лет пять или шесть. В Трентоне, столице Нью-Джерси, — поясняю я для справки, — выдалась пиздец холодная зима, температура опускалась чуть ли не до минус пятнадцати. И гулял в то время вирус какой-то, косил всех в детсадах и школах. А я здоровый ходил, хуй возьмёшь. Так вот однажды мы с матерью пришли в магаз за продуктами, всё купили, а на последок продавщица втюхала бутылочку «Актимель», мол, чтоб сын ещё здоровее был. Я на морозе холодную «Актимель» выпил и на следующий день, не знаю совпадение или нет, заболел. В школу пошёл, но там так хуёво стало, что вызвали с работы мать, которая приехала, естественно, не в самых радостных чувствах. Она стала говорить всё то, что любой пятилетний ребёнок с температурой и ангиной хочет услышать от матери, а именно обвинения в испорченной жизни, обзывательства и прочее в духе «надо было сделать аборт» на глазах у всей школы. Тогда родителей ещё не лишали родительских прав за косой взгляд или нравоучение ребёнку. А я стоял посреди огромного коридора со слезами и жевал сопли, думая лишь о том, как бы не разреветься на глазах одноклассников, и так чморивших за бедность и прочее дерьмо. Хотя они всё равно дали мне новое погоняло – «подкидыш». С тех пор я не доверяю продавщицам, — загибаю пальцы, перечисляя, — и вообще никому не доверяю, и ебаный «Актимель» не пью. Садовник добродушно смеётся над последней шуткой, а потом вдруг меняется в лице и спрашивает: — Сколько из этого правда? — Ну, — отвечаю серьёзным тоном, закусив нижнюю губу и не отрывая взгляд от мужчины, — публичные унижения моя мать обожала. — Мне жаль, что отношения с мамой у тебя были такими, — приглушённо и напряжённо говорит Садовник. — Давай ты запишешь свои жалости на бумажку, я её обоссу и затолкаю тебе в рот? — Что на счёт отца? — мужчина давится слюной от злости. — В лицо не видел, имени не знаю, — чуть приподнимаю плечи и опускаю губ уголки вниз. — Всё, что он так щедро мне оставил, сраная фамилия. — А твоя мать, — он неловко запинается, стараясь найти её имя. — Линда. О, она была замечательной шлюхой, — и голос предательски дёргается, несмотря на то, как сильно я стараюсь спрятаться за стеной наплевательства. Хочется спать. — Задолжала всем подряд, подсела на герыч и отъехала пару лет назад. — Кхм, — он кашляет в кулак и отводит взгляд. — Наше время подошло к концу. Можешь озвучить свой вопрос. — Для чего все эти шприцы? — киваю в сторону коробок. — Для заключённых, — слишком быстро выдаёт Садовник, чуть дёргая плечом и болезненно кривя лицом. Ему, очевидно, не хочется говорить об этом, потому что я лезу не в своё дело. — Не-е-ет, доктор, — сладостно тяну с противной улыбкой на лице, чувствуя трепещущее волнение от победы. — Вы не слушаете. Я спросил «для чего», а не «для кого». Он сконфуженно промачивает лоб носовым платком, который достаёт из нагрудного кармана халата. Надо же первый врач, не умеющий держать себя в руках, на моей памяти. — Ты, в какой-то степени, был прав, когда говорил о вакцинации, — мямлит Садовник, из-за чего мне приходится вслушиваться в слова особенно сильно, почти не двигаясь. — Как ты знаешь, в тюрьме довольно широко распространены… однополые сексуальные связи. — Фу, — демонстративно фыркаю, презрительно дёрнув верхней губой и чуть зажмурив глаза. Мерзость. — Именно. Тем не менее, это факт, который имеет последствия, вроде тяжёлых болезней, таких как сифилис, ВИЧ, порой даже СПИД. Запретить взрослым мужчинам трахаться мы не можем, но можем сделать прививки, чтобы не допустить распространение заболеваний, так как многим из них не всю жизнь здесь сидеть, — деловито подвёл итог мужчина. — Так вы тип всю тюрьму собираетесь колоть? — Да, поэтому так много. Но это необходимо: одна прививка – и никакого СПИДа. Хмурюсь. — Мои познания в биологии лежат на уровне, почему волк кушает зайку и почему трава зелёная, — медленно, выделяя каждое слово, произношу. — Но жизненный опыт подсказывает, что ты пиздишь. — Жизненный опыт? — он возвращает мне снисходительный взгляд. — Ага. Занимаясь тем, чем занимался я, быстро учишься читать людей. — Так или иначе, наше свидание закончилось, молодой человек. — Подскажи, как называется эта дыра, — спрашиваю, пока тюремщик затягивает на запястьях моих наручники. — Говорю же, — нагло улыбаясь, поправляет очки мужчина, — наше время закончилось, а это значит, что тебе пора катиться нахер отсюда. — Ублюдок, — я искренне смеюсь, пропитываясь странным чувством равенства к Садовнику, умеющему спокойно общаться на нашем языке. Сущность моя уже не так критично относится к его существованию. Прикольный мужик, вроде. Проходит неделя. Предательски долгая неделя, лишённая смысла и минимальной пользы, потому что единственное отличие «взрослой» тюрьмы от «подростковой», видимо, в большей концентрации недоверия на квадратный метр. Банальная фраза «сигаретки не найдётся?» заставляет их чуть ли не открещиваться от меня и молиться, лишь бы нас не увидели разговаривающими вместе. Мудаки. Странные мудаки.