Хребет

И снова. Пасмурный день в комнате холодной. Одеяло не греет, от подушки болит шея. Тоскливо. Вновь. Снимаю футболку. Без неё проще отжиматься. Вообще все предметы в комнате теперь оборудованы под примитивные тренажёры для отжиманий, прокачки пресса, лишь бы держать тело в форме. Стандарт: четыре подхода по двадцать раз. Душно. Затем. В коридоре разносится высокий женский голос, объявляющий о свободном времени, он не отвлекает меня от бессмысленного разглядывания на ладонях белых, выпуклых шрамов, изгибающихся уродливо. Грубая, потрескавшаяся кожа, короткие ногти. Закипает старенький электрочайник, выпуская из себя клубы пара. Охранник открывает дверь в мою комнату. — Хэй, брат, — доносится чей-то голос. Я чуть приподнимаю бровь и поворачиваю голову, надеясь, что обращаются не ко мне. — Сахару не найдётся? Тяжело вздыхаю, понимая, что общение с людьми неизбежно и помешивая пустой кипяток. Эта ночь выдалась особенно тяжёлой: дыхание срывало, и что-то всё время отнимало сон, который принёс бы облегчение. — Ты что, глухой? — издевательский тон человека, вступающего без спроса на мою территорию, скребётся на дне сознания. Он кладёт ладонь на моё плечо, чтобы привлечь внимание. Почему всё снова становится красным? Давление, что ли? Я не мог заснуть, потому что было холодно? Чёрт да, холод пробирал до костей, будто кто-то забыл закрыть окно. Или из-за мыслей? Они донимали меня, сменяя друг друга, обрываясь на середине и возникая из пустоты глубинного, чёрного сознания. Они буквально орали в голове, давя на барабанные перепонки. Я выплёскиваю кипяток в пространство. Сонливость разъедает глаза и без того зудящие от сухости. Режет уши звук бьющейся обо что-то твердое керамики – осколки падают на пол. Блики красного пляшут перед глазами, и я почти не могу различить движения собственных рук. Надо больше спать. Гулкий звук удара о стену, после которого чувствую, как что-то трескается под моей ладонью. Ещё раз, теперь намного сильнее. Хруст костей. Руки чуть потряхивает от усталости, меховым воротом расползающейся по плечам. Он сопротивляется. В ноге появляется странная боль, словно ударился, блин, обо что-то. На руках влага. Это усталость. Банальная и едкая. Сжимаю в руках провод. Она меня погубит однажды. Обвиваю вокруг шеи. Тефлон говорит, с усталостью нельзя шутить, нужно давать мозгу отдохнуть. — Айеро! У меня такая стрёмная фамилия, особенно когда её произносят другие люди. Ублюдок отец, подаривший её, уже ответил. — Айеро, отпусти его! — гул, шум, крики и чьи-то жалобные всхлипы. Блики, но даже сквозь них вижу толпу людей, желающих ворваться в мою комнату. Я не люблю незваных гостей, особенно которые что-то орут и почему-то просят кого-то оставить. Что за тупой сброд? Предметы обретают привычные цвета, и я недовольно морщусь от резких шумов. Трясу головой отяжелевшей, ноги чуть подкашиваются. Моргаю часто. И опустив вниз глаза, на собственные руки, обвившие проводом от чайника чью-то шею хрупкую, вдруг отрезвляюсь. Задерживаю дыхание. Мгновение на оглядывание обмякшего тела. Перевожу взгляд на стену, где теперь красуется здоровенное красное пятно. Весь пол в крови. Мои ладони в крови. Брызги капель на одежде и кроссовках. Люди в дверном проёме замирают, не зная рвануть ли ко мне, не станет ли от этого хуже, а я лишь ошарашенно озираюсь по сторонам, силясь понять, какого хера произошло. Взгляд на стену, на пол, на руки. И снова. Отталкиваю тело в презрительном жесте, будто что-то грязное. Оно изнеможённо корчится на бетоне, болезненно и рвано дыша. В его щеке торчит вошедший наполовину в рот осколок кружки зелёного цвета. Осколок моей, блять, кружки в его щеке. Мне страшно от понимания последствий. Но я, блять, не хотел. Лица тюремщиков с огромными, выпученными глазами перекошены, они молчат. Шаг назад. Я не хотел. Ещё один. Это вышло случайно. Три шага назад. Я не хотел. — Я, — звуки теряются в горле. Во рту сухо. Хватаюсь за голову. — Я… ебаный в рот, — сцепляю пальцы в замок за головой. — Мать вашу. Я не хотел. Правда. Так… так вышло. Это, блять, его вина, — киваю головой в сторону парня, у которого изо рта бежит тонкая струйка крови, у которого прорезана насквозь щека и который, Бог свидетель, держится на последнем вздохе за шею. — Отойди к стене, — угрожающе тихо произносит главный тюремщик, держа в руке дубинку. Позади него трое со щитами. — Тебя с синдромом Дауна на работу по программе социальной помощи для инвалидов взяли? — истерически смеюсь с бешенным глазами. Мне плохо. Всё тело судорогой сводит. Суки не верят, я вижу. — Я же тебе объясняю – это не моя вина, так вышло. — Я тебя услышал, а теперь послушай ты, — шипит мужчина, выставляя ладонь вперед, словно я зверь какой-то. — Этому парню нужна медицинская помощь, так что отойди, блять, к стене. Тело пробирает мелкая, противная, похожая на судорогу дрожь. Но не от холода. Осознание ядовитыми, склизкими щупальцами сковывает сердце и пробирается в самые скрытые уголки души. Оно опустошает, стискивает виски тугими тисками и душит, встав комом поперек горла. Мне жаль, что так вышло. Багровое пятно на стене, багровое пятно чужой невинной крови сводят меня с ума. — Блять, — неслышно, с придыханием срывается с губ, когда делаю несколько мелких шагов. Ему нужен врач, определённо нужен. Но вместо тюремного врача в зеленоватом халате и с аптечкой первой помощи в комнату врываются трое мужчин со щитами и дубинками. Они оттесняют меня к самой стене, болезненно придавливая массивными щитами. Тяжёлые удары дубинок прилетают по всему телу, еле успеваю защитить голову руками. Но хер они меня без жертв возьмут, раз уж на то пошло. Ненависть. Это волшебное чувство. Многие презирают его, недооценивают, но так поступают лишь те, кто не умеет ей пользоваться. Ненависть – запасной генератор энергии, подпитывающий моё тело. А я ненавижу, искренне ненавижу, когда меня загоняют в угол и пытаются подчинить. В такие моменты чувствую небывалый прилив энергии соизмеримый с сотней выпитых банок энергетика. Я резко приседаю, что даёт возможность избавиться от непрекращающихся ударов и в то же время, воспользовавшись секундным недоумением тюремщиков, ударить одного по яйцам. Вперёд рывок, неловкое протискивание среди жирных тел и свобода. Свобода действий. Хватаю дубинку, которую выронил один из них, и, отключив мозги, бью. Наотмашь. Ровно в голову, никуда кроме. Беру размах из-за головы и просто бью. Никто из них больше не стоит на ногах, а правила «не бить лежачих» у меня нет. Я не принимаю поражение, я лишь буду выжидать. Но в нашу милую игру влезают ещё люди, много людей, и я перестаю понимать, что происходит. Кругом какой-то ор, десятки тел, но я чувствую лишь ожигающую боль в боку правом, которая подкашивает ноги и отбирает любые силы. Мой ненависти запас израсходован. Теряю равновесие, падаю на что-то мягкое, оглушённый. Боль неприятно расползается дальше. Тюремщики пользуются преимуществом и заламывают руки, сгибают пополам и тащат. А я как пьяный. Ноги волочатся, не успевают за общим темпом ходьбы. Падаю. Не один раз, но грубые руки поднимают и снова тащат вперёд по длинным узким коридорам. Перед глазами смазано и размыто всё. Мир вертится, как детский калейдоскоп и, кажется, меня сейчас вырвет. Ну, хоть ещё немного подпорчу им всё, заблевав округу. Главное, не упасть в эту же лужу. Мы останавливаемся. Чьи-то озадаченные голоса, более резкий свет, беспощадно режущий глаза. Но предметы постепенно занимают места свои, дыхание выравнивается, и мозг снова берёт борозды правления. Меня передают в чьи-то чужие руки, мы покидаем крыло «А» и те тюремщики остаются за решёткой. Ну, вернее, по ту сторону. За решёткой тут только я. Вверх по лестнице. Трое сопровождающих. — Куда, — язык всё ещё подчиняться отказывается, — куда мы идём? Направо. Двое сопровождающих. — Псы позорные, — сплёвываю им под ноги. — Куда вы, блять, меня тащите? Коридор длинный. Только я и он. — Я, уроды, вас всех найду, — гневно выкрикиваю, стараясь вырваться, но из положения раком при быстрой ходьбе это неудобно. Крепко держит, а на запястьях наручники. — Всех сука… до единого. На вид крепкая дверь. Затаскивают внутрь. Грубый удар под дых, захожусь кашлем и болезненно охаю, когда тюремщик впечатывает меня лицом в чей-то стол, удерживая затылок. — Сука пидорская отпусти! Только, блять, отпусти, и я тебе яйца оторву. — Закрой рот, щенок, — и снова удар под дых. Челюсть уже сводит, слюна по щеке стекает.

POW автор

Франклина впечатывают в стол, прижимая щекой к поверхности. Подросток хочет оглядеться и найди новый адресат для ругательств, но лишь безрезультатно дёргает головой, утыкаясь носом в подошву чьих-то ботинок. Начальник тюрьмы и глазом не ведёт на шум ворвавшейся возни и маты, льющиеся нескончаемым потоком. Всё его внимание сконцентрировано на документах, которые он держит на уровне глаз, чуть покусывая ручку и закинув на свой новенький норвежский стол в армейских сапогах ноги, в чьи грязные подошвы, собственно, и упирается лицом Айеро, гневно пыхтя. Мужчина долго и упорно не обращает внимания на людей, надеясь, что игнорирование заставит проблему исчезнуть самостоятельно. Но этого не происходит, и поэтому он тяжело вздыхает, возводит глаза к потолку и, явно выдавливая из себя слова через силу, еле сдерживая праведный гнев, говорит: — Это, блять, что? — Заключённый Айеро, — неуверенно, но бойко рапортует тюремщик, давя на шею начавшему дергаться пареньку. — Избил Роберта с 201А. Сейчас тот лежит без сознания с проломленной башкой. Наших отпиздил, кости, говорят, переломал. Да не рыпайся ты, — сквозь зубы цедит он, обращаясь к Франклину. — Во-первых, твои бугаи, покалеченные тупым подростком, не моя головная боль. Во-вторых, ко мне то вы его нахуя привели? — начальник тюрьмы, наконец, отрывается от документов и переводит на подчинённого взгляд, полный отвращения, презрения и злобы. Его губы складываются в тонкую линию, а брови чуть приподнимаются. Франклин отчётливо слышит странноватый оттенок акцента в речи. — Ну, а куда его? — тихо-тихо спрашивает тюремщик, чуть разведя руками и растеряв былой запал под уничтожающим, тяжёлым взглядом, который заставляет забыть о том, что ты человек с чувством собственного достоинства. Его хватка становится слабее. — У тебя на соображение 10 секунд, — холодно шипит Уэй, не моргая и произнося каждое слово максимально медленно, чтобы общий смысл дошёл быстрее. — Иначе я позволю этому выблядку, — показывает на Фрэнка, — выпустить оставшийся пар и выбить из тебя дерьмо. И никакого больничного в связи с производственной травмой не оформлю, будешь сам отдуваться за свою же тупорылость. Франклин знает золотое правило выживания: когда тебе даётся второй шанс, не упусти – костьми ляг, но ухватись, поэтому он, воспользовавшись ослаблением хватки растерявшегося мужчины, который не знал, куда деть себя из-под этого взгляда, лягает ногой, ударяя тюремщика в коленную чашечку. Высвободившись, он разгибается и начинает с жестокостью топтать голову лежащего на боку и стонущего от боли мужчины, буквально напрыгивая на неё. В глазах красные круги и одна яркая лампочка в голове, как единственная цель, размозжить, смять эту чертову черепушку.

POW Фрэнк

Кровь проливается. Вся подошва белых кроссовок темнеет, приобретая красноватый отблеск. Кровь струится из ушей, хлещет гадкими сгустками изо рта, пузыриться в носу, и уже вижу, как медленно закатываются глаза у слабеющего сознанием мужчины. Но я не хочу забирать ещё чью-то жизнь, не хочу пятнать душу сильнее. Останавливаюсь с ясной мыслью о том, что за всё время хладнокровного избиения, почти дошедшего до убийства, никто не влез, чтобы помешать, а ведь было кому. Поворачиваю голову. Начальник тюрьмы чуть выглядывает из-за стола опять же не сильно заинтересованный в происходящем. Скорее всего, он с лицом абсолютно спокойным просто хочет оценить ущерб кровью его любимому новому паркетному полу, лишённому пока царапин. Чую какой-то подвох в этом. Так не бывает. Меня накажут. За такое не прощают – этот мужик один из его людей. Затравленно смотрю на еле вздымающуюся грудь и изуродованное лицо со смещёнными костями черепа. Да, я ему всё нахер сломал. Мне пизда. Снова смотрю на начальника, дыша тяжело и рвано. Он устало нажимает какую-то кнопку и всё его естество выражает удручающее недовольство тем, что ему пришлось двигаться. И всё. Он даже не раздумывает над тем, чтобы подняться и проверить течет ли жизнь по венам подчинённого, просто начинает дальше читать чертовы документы. Я вообще ничего не понимаю. Лёгкая паника проходит, но вместо неё пускает корни смятение, и незатейливые ироничные смешки вдруг накатывают волнами короткими. Но всё резко становится на свои места, когда на лице начальника тюрьмы я замечаю это характерное выражение надменного наслаждения собственной властью. Даже с взбунтовавшимся заключенным, даже с полуживым сотрудником и непонятной напряженной ситуацией в крыле «А», у него все под контролем, и он знает это, поэтому не отвлекается на пустяки вроде восемнадцатилетнего подростка. — Садись, — говорит вдруг он тоном спокойным, кивая в сторону огромного кожаного кресла. Замираю, встревоженно меча взгляд из стороны в сторону и ища подвох. Он вздыхает обессиленно и поднимает пронзительный взор, наверняка, думая о том, как его заебало работать с тупыми людьми: — В этой тюрьме хоть кто-то понимает с первого раза? Садись, говорю, — мелодично произносит мужчина, грубо выделяя букву «р» из-за акцента и снова смотрит в документы, просто оставив загнанным зверем меня озираться по сторонам. Он сидит, закинув ноги на стол, и методично грызёт ручку. Охранник изредка издаёт болезненные стоны, на которые и мне, и начальнику тюрьмы плевать. Тёмно-коричневое кресло действительно стоит неподалёку, и выглядит оно максимально привлекательно. Деревянные изгибающиеся ручки для удобства рук, добротные ножки. Прямо вижу это кресло в кабинете какой-нибудь важной шишки, занимающейся внешнеэкономической деятельностью, но явно не в кабинете начальника тюрьмы. — Чего ты уставился на кресло, как полоумный? — ехидно говорит мужчина спокойным, даже немного приятным голосом, хоть суть послания и оскорбительна. — Да вот думаю, может это кресло-ловушка: сяду, а там член резиновый. Я же пока не въехал в эти ваши наказания для взрослых, — с усмешкой отвечаю, немного пожав плечами и всё ещё с толикой опаски поглядывая на предмет мебели. Ну, не бывает так просто. Начальник тюрьмы же после этой фразы замирает. Буквально. Он немного о чём-то думает и затем поднимает долгий, пронзительный взгляд смятения и раздумий, словно прикидывая, не послышалось ли. И вдруг правый уголок его губ немного дёргается, придавая мрачному лицу нездоровый оттенок искренней улыбки. — Не узнаешь, пока не проверишь, — многозначительно выдаёт он, пряча тут же эмоций проблеск, видя моё самодовольное лицо. — Как к тебе обращаться-то? — сажусь в кресло, расставив ноги и почему-то чувствуя прилив сил и нескончаемого желания улыбаться. Начальник тюрьмы делает какой-то неопределённый жест рукой в воздухе, указывая на огромную табличку, подписанную «золотыми» выкрученными буквами, которую довольно сложно не заметить на столе. — Оу. Так ты важная шишка здесь, раз меня притащили в этот кабинет, Д. Уэй? И снова. Он вздыхает наиграно тяжело и закатывает глаза, желая как можно быстрее стереть одобряющую улыбку с губ. — Там твой тюремщик скоро к Богу отойдёт, — громко шмыгнув носом, говорю, кивая головой в сторону мужчины, о котором на долгие минуты все забыли. — Не хочешь врача вызвать? — У тебя точно член между ног? — спокойно спрашивает мужчина, на документах ставя подпись. — Болтаешь больше некоторых баб. От твоих вопросов голова трещит, так что давай подождём охранников в тишине? — Как скажешь, Д. Уэй. Охранники приходят довольно быстро, правда, с ними что-то не так, даже больше, чем обычно. Они демонстративно переступают через тело тюремщика, и это смущает меня сильнее всего, потому что во всех нормальных тюрьмах надсмотрщики друг за друга глотки рвут, выстраивая чёткую стену между «своими» и «чужими», т.е. заключённым. В предыдущем месте мне за избиение одного из охранников его коллеги все пальцы на левой руке сломали. Один из тюремщиков пожимает руку Уэю, который в этом случае сразу же отвлекается от бумаг, откладывая их подальше. Они о чём-то спокойно разговаривают, улыбаясь как старые добрые друзья, пока второй мужчина застёгивает наручники на запястьях моих. — Он же реально щас сдохнет у вас тут, — громко говорю я, кивая в сторону тела на полу и привлекая внимание начальника. — Вызовете ему врача, что ли. — Ещё раз голос подашь и будешь рядом таким же овощем лежать, — огрызается охранник, гордо вскидывая голову и убирая руки в карманы. — Так ты, блять, иди сюда, — я дерзко сплёвываю на пол, краем глаза замечая тяжёлый вздох и ненавистный взгляд Уэя по поводу своего ненаглядного пола, испачканного вновь. — Хули ты на словах-то смелый, а в деле говно? Давай, сука, подойди ближе. — Курт, уводи его отсюда, пока Берт не сорвался, — Уэй смеётся, глядя на мои жалкие попытки вырваться и добраться до них. Переходим в крыло «А». В начале располагаются помещения служебные, комнаты для персонала, толчки. Много света, даже тепло. Встаю лицом к стене возле одной из таких комнат с небольшой металлической дверью и крохотным оконцем в ней. Облизываю губы, размышляя над чем-то, пока не поднимаю взгляд, заглядывая внутрь. Развалившись на стульях, поставленных в импровизированный круг, в комнате сидят около пятнадцати человек, о чём-то увлеченно рассуждая, судя по активной жестикуляции и явно матерных словах, вылетающих изо рта одного из них. Щурю глаза, замечая среди преступников в идеально белом выглаженном халате Садовника, делающего определённые записи в голубоватом блокноте. У него всё голубоватое? — Это что, блять, за собрание ку-клукс-клана? — настороженно спрашиваю у тюремщика, тоже заглянувшего в комнату через окошко. — Не умничай, — говорит мужчина, закатывая глаза и толкая меня в плечо. — Давай. Иди вперёд. — Ты бы поосторожней ходил наедине с ними, — заговорческим тоном бросаю через плечо, натянув улыбку. — Загар у тебя сильный, спутать могут. Или ты думаешь, они – белые мыслители о судьбах мира? — Ещё одно слово и я достану свою дубинку, — доносится сзади раздражённый голос. — Надеюсь, не ту, о которой я подумал, — презрительно фыркаю, чуть ускоряя шаг. — Нет, серьёзно. Что двадцать белых могут обсуждать, закрывшись от всех в отдельной комнате? — Скоро узнаешь. — Звучит, как серьёзная угроза, — чувствую, как по коже бегут мурашки и меня противно передёргивает.