Хребет

— Открыть двери! Свободное время. Я пропускаю это мимо ушей, слишком погрузившись в мысли об утренней драке на пункте выдачи еды. Занимает не сама драка, а наплевательское отношение к этому охраны – они просто стояли, пока один из зачинщиков не потерял сознание, только тогда послышались недовольные возгласы с их стороны. Но никто не вмешался всё равно. Беру ручку и тонкий блокнотик, который украл дня два назад из кабинета Садовника. Рисую простенькую схему с тремя составляющими: банды, администрация, свобода. Что мы имеем? Первое звено. Администрация не обращает внимания на продажу наркоты среди заключённых и, позволяя бандам самостоятельно выяснять отношения без потери со своей стороны, не вмешивается в их разборки, пока дело не приблизится к убийству, потому что это плохо отразится на репутации тюрьмы, в которой очень заинтересован начальник – мистер Уэй, достойный отдельной темы. За продажу наркоты администрации выделяется нехилый процент, иначе для чего ей позволять такую херню? Среди тюремщиков, видимо, есть два уровня: элита, приближенная к Уэю, возможно, круг его ближайших друзей, держащих в руках всю власть и имеющих влияние на заключённых через определённые средства, и обычные работники, которые, так же как и преступники, смешиваются с дерьмом и не защищаются от произвола элиты. Второе звено. Банды пиздятся по любому поводу и разделены по расовому признаку вплоть до проживания белых только с белыми напротив и по соседству с другими белыми. Веду стрелочку к звену «администрация», подписывая сверху «связь?». Надо будет выяснить. Все очень подозрительны и необщительны, будто если перекинутся парой слов с кем-то «неправильным», огребут. Это наверняка имеет смысл, просто я пока не настолько сильно влез не в своё дело, чтобы отхватить. Все говорят про какие-то правила, не свойственные нормальным тюрьмам, по таким правилам никто не живёт больше нигде, значит, они были придуманы здесь, насаждены и приняты. Ещё одна стрелочка к «администрации». Раз никто не бунтует, то варианта два: либо всё это держится на силе и запугивании от администрации, либо поддерживается самими заключёнными и тогда сломать эту систему будет сложнее, раз ей осознанно следуют. Третье звено. Такая сложная система не может функционировать без вмешательства лиц со стороны, лиц, находящихся вне стен тюрьмы. Они, вероятнее всего, не допускают утечки информации, регулируют все протесты и жалобы недовольных сотрудников, спонсируют местный произвол. Невидимый купол, защищающий от вторжения. Здесь у меня никаких соображений нет, касательно того, кто и как этим занимается. Оглядываю схему со множественными знаками вопросов и пересекающимися стрелками. Больше информации. Но где и у кого её получить? Пора приручать тюремщиков. Переворачиваю лист. Вверху пишу имя «Уэй» и задумчиво грызу карандаш, чуть сощурив глаза. Какая роль у этого сукина сына во всём этом? Он руководитель или слепой, за чьей спиной творится вся анархия? И я, наконец, замечаю, что дверь в комнату распахнута. Хмурюсь, стараясь прикинуть настолько давно. Вакуум вокруг рвётся от напряжения из-за сотни звуков, наполняющий в одно мгновение слух и голову. Коридор полон людей, разговоров, прочей бессмысленной возни. Все мысли рушатся, исчезают и растворяются, не оставляя никакой возможности ухватить, удержать. Выхожу из комнаты. Кто-то играет в настольный теннис, кто-то раскидывает колоду карт, многие, спокойно собравшись в одной комнате, пьют чай. Я уже хочу подойти к Бреду, с которым познакомился во время вчерашней прогулки, но останавливаюсь, чувствуя затылком чей-то пристальный взгляд, просверливающий дыру в моей башке. Оборачиваюсь. Никому нет дела, все заняты своим. Хочу сплюнуть и выругаться на явную паранойю, как вдруг замечаю в дверном проёме одной из пограничных комнат (потому что на ней заканчиваются комнаты белых и начинают азиатские) чьё-то лицо с горящими ненавистью глазами. Заинтересованно вскидываю брови, шмыгаю носом и, протискиваясь сквозь тела, иду к 201А. Убираю руки в карманы и осторожно заглядываю внутрь, находя единственного жителя. Он сидит на кровати и неотрывно палит в стену. Взбухшие вены на кистях рук, чьи пальцы активно теребят казённую футболку, придают суровость общему виду. Густые светлые брови, кожа болезненно-бледная с насыщенно синими мешками под глазами и расползшимися уродливыми пятнами, налитыми кровью, фиолетово-красными кровоподтёками. Из его распухшей губы, наспех сшитой подручными средствами, торчат короткие концы ниток – результат неаккуратной или, что вероятнее, похуистичной работы хирурга. Одна из чуть пухлых, лишённых румянца щёк заклеена огромным пластырем, немного розоватым от крови. Под ним тоже, видимо, шов. И, словно венец победителя по жизни, его голову оплетает кристально белый бинт слоем толстым. — Хэй, — зову негромко я и ещё раз шмыгаю носом, словно стараясь спрятать в жесте этом тянущуюся на всё лицо улыбку и глуповатые смешки. — Болит? Мой собеседник обретает совершенно недовольный, я бы сказал оскорблённый вид, будто вопрос о его потрёпанной внешности был как-то не к месту. — Очешь на ичном опыте уснать, фукин фын? — с трудом произносит он слова, стараясь изо всех сил как можно меньше двигать нижней челюстью. — Не горю особым желанием, — уже откровенно смеясь, говорю, заходя в комнату. — Фаю очешь? — он старается усмехнуться, но выходит совсем уж больно безобразная улыбка. — Я избил тебя до полусмерти, но ты всё равно предлагаешь мне выпить чаю? — приподнимаю бровь и складываю руки на груди. — Та хер тепя фнает, — мужчина пожимает плечами, доставая с верхней полочки сахар, — может, вот не предложу тепе фай, и ты мне фа это яйца отрежефь. — Кофе, — коротко произношу, замечая всё на той же полочке баночку небольшую. Желудок мой уже удовлетворённо урчит, и в воздухе я чувствую призрачный аромат свежего кофе. — Тебя как звать-то? — Оперт, — он протягивает мне ладонь, и я принимаю рукопожатие, после чего новый знакомый возвращается к завариванию чайного пакетика. — Но можно просто – Об. — Боб? — переспрашиваю, чтобы убедиться, чувствуя, как изнутри разрывает смех. — Я, блять, половину не понимаю из твоих слов. — Ах, плять, прошти, — он со злостью ударяет кулаком о гладкую поверхность стола, заставляя вздрогнуть меня от неожиданности. — Я теперь говорю так, шлофно у меня флен во рту, плагодаря тепе. — Больше не буду заострять на этом внимание, — поднимаю руки ладонями кверху, заливаясь смехом. Мышцы пресса постепенно сводит. — Франклин. — Ты фе кофе отел? — мужчина присаживается на стул и его чуть пухлый живот блинчиком складывается в низу. — Ешли фто, я – не официант, и наливать ничего не пуду. — Мне кажется, ты бы хорошо смотрелся в коротеньком костюме официантки, — нагло усмехаюсь. Боб щурит единственный здоровый глаз, уставляясь на меня подозревающим взором. Сложные мыслительные процессы отражаются на лице помятом, и он явно хочет озвучить очень нехорошее предположение. — Спросишь гей ли я, и твое тело придётся от толчка отскребать, — монотонно констатирую факт, сложив руки на груди. От отца у меня неприязнь к пидорам, в прямом смысле. — Слушай, у тебя нет запасной кружки, а то моя… — Ага, — он закатывает глаз и тянется к шкафчику, — её пару дней насад из моей щеки доставали, так фто я снаю, фто ш ней шлучилошь. Мофешь не объяшнять. Он достаёт ещё одну кружку, и в тишине комнаты я наливаю кофе, который на вкус оказывается мочой дешёвой. — Как тепе тут? — помешивая сахар, интересуется Боб. Подняв взгляд на его жалкое лицо, я вижу искреннюю заинтересованность и желание получить ответ. Это немного подкашивает мою твердость и настороженность, которая, видимо, словно болезнь передалась от других заключённых. У меня сложные отношения с искренностью. — Странно, — одним словом ограничиваюсь, надеясь, что скоро всплывёт тема получше этой. Но мужчина раздражает периферию моего зрения нервными покачиваниями, означающими неприятие односложных ответов. — Люди здесь странные: необщительные. Подозрительные. — Ой, та не парьфя по этому пофоду, — Боб облегченно выдыхает и легкомысленно отмахивается, что мгновенно вызывает волну злости. Если я говорю о чём-то, с моей точки зрения, серьёзном и важном, то самая глупая вещь – отмахиваться от этого, потому что это буквально выводит из себя. — Это профто мешстный менталитет. — Менталитет? — приподнимаю бровь, чуть отпивая горячий напиток. Мужчина активно кивает. — Ты тут нофенький, мештные порядки пока дикими кафутся, — он заталкивает сушку в рот. Моя губа презрительно дёргается. Терпеть не могу чавканье, поэтому в целях самоконтроля поднимаюсь с места насиженного и начинаю мерять комнату шагами, параллельно вслушиваясь в неразборчивые слова. — Но шкоро прифыкнефь. Поферь, они не прошто так пыли придуманы. — И всё равно это хуйня. — Фколько ты тут? Неделю? Тве? — он закатывает голубые глаза и ломает в ладони сушку. — Зачем заключённым придумывать тупые правила, по которым живут другие заключённые? — искреннее недоумение льётся наружу, заставляя смеяться. — Кто гофорил про заклюфённых? — тихо, с очевидным оттенком намёка произносит мужчина. — Да ладно? — я удивлённо останавливаюсь. — Верхи? Пиздец. Вас что, всех нагнули? — Непрафильно думаефь, — Боб отрицательно покачивает головой. — Слофнее. Пери глупфе. Я пы объяфнил, но это надо прочуфствовать, понять ифнутри. — Что за херню ты несёшь? — безостановочно меряю комнату шагами, стараясь уловить смысл минимальный в словах этого наркомана. Смотреть глубже? Изнутри почувствовать? Что это вообще значит и причём тут «менталитет»? Он особый какой-то? Единственное, что абсолютно достоверно сейчас, это попытки Боба тонко намекнуть на что-то. — Не понимаю. — Ефть офобые правила, которым фледуют фсе. — Знаю. — И са наруфение правил, шледует наказание. — Так, — размеренно постукиваю пальцем по стенкам чашки. — Но наказание со штороны ферхов бутет только за шерьёфный косяк, оштальное регулируется самими заклюфёнными. Люпое убийфтво маскируют под суицит, потому фто кое-кто в этом мефте не очет проплем. Он… польфуется покрофительством ещё полее влиятельных людей на сфободе. Он софдал государство, — мистическим, заговорческим тоном рассказывает Боб и вдруг умолкает, когда мимо раскрытой двери проходит один из заключённых. — Государство? — смятённый и сбитый столку я хмурюсь, и лихорадочные мысли буйствуют в голове. Создание мини-государства на территории тюрьмы – потрясающая теория, которую я ожидал услышать в последнюю очередь. Беспечно пожимаю плечами и сажусь на заправленную кровать. — Сколько дорожек ты снюхал, прежде чем сказать это? — Ты олжен был фпрошить, прежде шем фадиться на кровать, — серьёзно бубнит мужчина, бегая глазом, потому что это единственный орган, движение которого не приносит боль. — Спросить? — я снисходительно приподнимаю бровь, думая, что ослышался. Мы, блять, аристократы из английской провинции или нормальные люди, чтобы спрашивать разрешения сесть на кровать? Ни в одной из тюрем, в которых я был или о которых довелось послушать рассказы, такого нет. Что не так с этой? — Та, — всё так же строго отвечает мужчина. — По плавилам ты олжен фпрошить и только пошле этого фадиться. Плечо дёргается. Мне не нравится тон, с которым этот человек обращается ко мне, пренебрежительный и требовательный, словно он видит перед глазами своими не равного, не того, с кем нужно считаться, а избалованного ребёнка со слюной в уголке рта. Опускаю голову, чуть глаза прикрыв. Напрасно люди по внешности судят и позволяют стереотипным представлениям, убеждениям в стиле «старше=умнее» главенствовать в мировоззрении. Накопленный опыт вашего молодого собеседника, быть может, куда богаче. Я отставляю кружку на стол, поднявшись на ноги. Мне не нравится бесцеремонность, с которой этот человек говорит. Гордость, подобно вольной орлице, расправляет широкие крылья, бросающие мутную тень на сознание, закрывая и угнетая его. Роберт тоже поднимается с места своего. Не желая терпеть такого отношения к себе, я сжимаю пальцы в кулаки без единого стремления к драке. Никто не любит выскочек, привлекающих дополнительное внимание и лезущих на рожон по любому вопросу. Но здесь среди витающего в воздухе напряжения висит неприкрытое неуважение. — Тебе лучше извиниться и сесть обратно на ебаный стул, — делаю шаг вперёд, напирая. Задетое самолюбие мечется, терзая и рубя всё на своём пути, требуя лишь одного – крови. Мутные красные пятна выплывают медленно и, словно капли спадающей на глаза воды, расфокусируют зрение. — Или фто? — серьёзно спрашивает Боб языком заплетающимся. Он стоит спокойной несгибаемой стеной, и никакая жилка на лице его не дёргается. Хватаю близ стоящий хлюпкий деревянный стул и с силой разбиваю его о стену, оставляя в руке только отломанную ножку с торчащими гвоздями и острыми зазубринами. — Или я проткну твоё горло этой штукой, — поднимаю ножку выше, готовый в любой момент наброситься, — и буду смотреть, как ты давишься кровью. — Эй, Боб, — сзади доносится чей-то веселый голос. Вижу, как сдавший позиции Боб делает маленький шаг назад, его лицо по-прежнему спокойно, но вот глаза. Они бессмысленно и быстро бегают, словно ища способ сбежать или что-нибудь для защиты. — Оу. Парни, у вас тут всё хорошо? — А ты плять как думаефь? — говорит Боб без тени иронии. — Он хофет убить меня епаной нофкой от штула. Я хочу спать. Я просто устал. Признаю. Раньше признание усталости означало слабость для меня, означало неспособность тела моего к работе, его не идеальность и изношенность. Умышленные бессонные ночи, принуждения организма оставаться без сна и отдаваться работе. Я отрицал усталость как факт, как явление и было мерзко мне вглядываться в своё отражение с зудевшей мыслью о желанном сне. Плевал на все побочные эффекты, вроде вялости, путаницы в голове и галлюцинаций. Я продолжал заставлять себя не спать. Я пытался изо всех сил доказать своему телу, что оно подчиняется мне, а не наоборот, что я сильнее, я – хозяин. Я пытался сломить то, чем являлся. Зудят глаза. Холодно. Тревожно. Преследует уже несколько лет состояние лёгкой паники, седым туманом стелящейся в голове, и обессиливающей тревоги, заставляющей руки трястись мелко, неконтролируемо. Слишком много вещей отбирает у меня контроль над телом, словно всё, что я делаю и говорю, выполняется на автомате. Моё же место – сторонний наблюдатель, которому позволено лишь безучастно смотреть сквозь прозрачный экран глазниц. Я заперт в собственном теле. — Айеро, — рычит чей-то тяжёлый запыхавшийся голос за спиной моей. Этот человек явно бежал. — Ты опять нарушаешь правила? Оглядываюсь. Мужчина лет тридцати пяти, положив ладонь на кобуру и выставив другую руку вперёд, словно своеобразный щит, имеющий цель сдержать меня, стоит в дверном проёме и глубоко дышит. Его густые чёрные брови сдвинуты к переносице, а трясущиеся жирные губы выдавали волнение с лихвой. — Да пошли вы, ублюдки, — отбрасываю ножку, разворачиваясь и сплёвывая. Демонстративно толкаю в грудь охранника с дрожащими коленями, которого вызвал такой же трусливый зэк, потому что это, видимо, правило, и выхожу в коридор, чувствуя на себе десятки взглядов. — И ваши ебливые правила пусть тоже катятся к чертям, — я презрительно обхожу каждого заключённого, стараясь не прикасаться к их грязным телам, как вдруг замечаю в толпе чересчур пристальный взгляд Марка. — О, Марк, ниггерская жопа, — и дерёт мою глотку истерический смех, а вот мужчина выглядит весьма неудовлетворённо. — Попробуй ещё хоть раз предупредить меня о чём-нибудь, и я вырежу твой сучий язык ночью. И это касается всех, кто собирается срать мне в уши о неведомых правилах, суки. Да начнётся война.