Хребет

      Вижу. Небольшое квадратное помещение заполнено чарующим солнечным светом, ласкающим кожу. Он слепит немного, но это не мешает улыбке счастливой на лице моём. Светло, ярко даже. В моей комнате не так много дневного света, а уж тем более солнечного, потому что крохотное оконце находится почти под самым потолком. Но здесь… здесь иначе всё. Крохотные пылинки оседают, зависая в воздухе и медленно кружась. Оглядываю замечательные голубоватые обои кабинета и вездесущие цветы.       Ко мне спиной стоит Садовник. За полтора месяца пребывания здесь стало вполне очевидно, что общей чертой для местной администрации является игнорирование с целью вывести заключённого из состояния уравновешенного. Но не со мной. В такие игры со мной не любят играть, ведь я побеждаю. Расслабленно закрываю глаза.       Слышу, как шелестит обёртка украденного со стола мужчины батончика в руках моих. На самом деле звуков почти нет, кроме невнятного бормотания Садовника, поливающего цветы из забавной жёлтой лейки. Он что-то ласковое нашёптывает своим кустам, но убаюкивает и вводит в своеобразный транс меня.       Из приоткрытого окна тянет свежестью, и после душных, провонявших потом и грязью коридоров тюрьмы этот запах кажется воистину волшебным. Дышу глубоко и ровно, буквально наслаждаясь каждым сделанным вдохом, заполняющим больные, гниющие от дыма сигаретного лёгкие чем-то впечатляюще бодрящим. Медленно гибнущие цветы Садовника всё ещё стараются сохранить привлекательный внешний вид, но обвисшие бутоны и опадающие лепестки слишком уродливо выглядят. Интересно, как они пахнут? Закрытые веки чуть дёргаются, потому что мужчина проходит мимо окна, затмевая на мгновение солнечный свет.       Так вот. Как они пахнут? У него однозначно нет лимонов, но запах этого растения буквально охватил меня при входе в кабинет. Яркий и сочный он заставил мой нос чесаться. Нет у меня аллергии на цветы, но однажды, когда мы прятали партию кокаина в цветах, опрысканных уксусом для сбивания собак, я сильно чихал. Мой мозг к чему это вспомнил?       Подношу ко рту и кусаю батончик мюсли. Надеюсь, Садовник не заметит пропажу, а если заметит – не сильно обидится. Надо лучше прятать ценные вещи, когда работаешь с заключёнными. Мне нравятся мюсли, они полезные. Мама всегда покупала их на завтрак, стараясь изо всех сил, чтобы привнести в мою уже тогда мрачную жизнь немного счастья. И я был благодарен ей за усилия.       Тело совершенно расслаблено, ведь мозг не видит очевидной угрозы, не видит причин для новой панической атаки. Блаженные минуты спокойствия. Конечности посылают слабые импульсы, иногда подёргиваются мышцы всего тела, не привыкшие быть без постоянного напряжения.       Кресло не стало менее удобным – зад всё так же идеально проваливается в мягкой обивке. Сползаю ниже. Прекрасная поза для сна. — Фрэнк? — зовёт мужской голос мягко. Судя по изменению интенсивности ослепления глаз моих солнечными лучами, Садовник сел за рабочее место. Щёлкает ручка – он готов начать сеанс. — Ммм, — сонно тяну, не желая заставлять кайфующие конечности двигаться. Какой странный эффект оказывает это место, уносящее всё негативное, роящееся и разъедающее мозг прочь, оставляя лишь теплую, мягкую леность и благородное умиротворение. —Вижу, ты присвоил мой батончик,— его дружелюбный тон, в котором слышу улыбку, не встречает негодование или отторжение разума. — Если захочешь ещё – можешь попросить. Знаешь, почему нам вновь пришлось встретиться? — Ммм? — да, это всё, на что хватает сил и, если честно, желания. — Твоё поведение оставляет желать лучшего, — Садовник прискорбно заключает, немного вздыхая. Вздох разочарования. — Расскажешь о причинах? — Не, — я не произношу это, просто открываю рот и даю звуку самостоятельно вылиться наружу. — Так и будешь сидеть, развалившись? — Угу. — А что если, — он делает соблазняющую паузу, — я предложу тебе выгоду?       Открываю глаза и направляю стремительный взгляд на мужчину, чьё лицо тут же загорается победной улыбкой. Сукин сын прознал мою слабость, надо же. Я не привык, что люди такой профессии действительно слушают слова заключённых, более того… запоминают. — Например? — заинтересованно спрашиваю, подбираясь и садясь более-менее ровно, хоть это и требует грандиозных усилий. — Условия те же, — мужчина разводит руками, стараясь выглядеть спокойным, но я вижу плещущееся в его глазах самодовольство, ведь он смог, он нашёл рычаг воздействия. — Допустим. — За что ты избил Боба? — он приготовился записывать. — Красные круги перед глазами, глюкнувший мозг, ну ты знаешь – классика, — развожу руками, примечая, как неприятно стало Садовнику при обращении на «ты». — Это было первый раз, а затем? Почему ты схватил ножку стула и угрожал Бобу убийством? — Потому что блядёныш границы не заметил, — я вспыхиваю, как спичка. Гнев медленно закипает при воспоминаниях и сознание, будто отдаляется от этой комнаты, от происходящего. Взять себя в руки. Взять себя в руки. Взять себя в руки. — Они думают, раз мне восемнадцать, то перед ними сопляк с молоком на губах, так что я просто доказываю обратное. Проблемы сверх этого мне не нужны. — Поэтому ты прилюдно отверг правила? — голос зазвучал тверже, намного тверже, словно мужчина вкладывает в эту фразу личное оскорбление. Хмурюсь. — Это тут причём? — При том, что для этих людей правила – не пустой звук. — И каким боком я тут? — Ты живёшь в обществе, поэтому принимать существующие правила – твоя прямая обязанность. — Обязанность? — громко смеюсь. — Будешь затирать о добре и зле? — Садовник снимает очки и начинает их старательно чистить особой тряпочкой, пряча в этом действии нервозность. Моя нога начинает подёргиваться. — Если меня не устраивают правила, то я не буду под них подстраиваться. Я буду менять их. — Даже если это ударит, в первую очередь, по тебе? — он скептично приподнимает бровь. — Слушай, — меня заебал этот цирк. — То, что мы разговариваем чудо Господне, потому что при любых других обстоятельствах я бы уже всадил тебе заточку в печень. Понимаешь? Я живу и проповедую одну идею, довольно консервативную, как, в общем, и весь криминальный мир: тюремщики – собаки некрещёные. Они дерьмо, как и ты. На свободе и в других тюрьмах единственный способ взаимодействия с верхами – кормление (1), всё остальное – унизительно. Если Боссы узнают о наших милых беседах, на сходняке мне, скорее всего, отстрелят яйца. Я не знаю, что не так с этой тюрьмой и её ебаным названием, затерявшимся в памяти, не знаю, почему зэки делятся на группы и пиздят друг друга, а не тюремщиков. Не знаю, кто придумал правила, но выясню. Клянусь. И тогда верну старые порядки. — Так ты эдакий супергерой, борющийся за правую идею единства заключённых в войне против работников тюрьмы? — после затяжного молчания спрашивает мужчина, задумчиво обрабатывая прозвучавшие в его адрес слова. — А что если они не хотят возвращать старые порядки? — В смысле? — Видишь? Ты даже не позволяешь этой теории существовать, потому что боишься признать её, — он продолжает начищать сраные очки, я продолжаю выходить из себя. — Им не нужны старые порядки, вечные ссоры и разборки. Они хотят мира и спокойной, размеренной жизни вне воли. Правила регулируют всё: от общения и поведения до образа мыслей. Правила приняты, поддержаны – им следуют добровольно. Никакого насилия со стороны администрации. Закатываю глаза и тяжело вздыхаю. Ни одно слово не возымело на меня должного эффекта, каждый остался при своём. — Если эти правила такие охиренно важные, почему я всё ещё спокойно разгуливаю по крылу после того, что сделал с Бобом? Где месть и наказание? Я на глазах у начальника тюрьмы избил его сотрудника, но что сделал он? — каждое слово даётся с большим трудом, ведь большая часть энергии уходит на самоконтроль.       Садовник явно теряется от неожиданных слов, ведь нет у него подготовленного, чёткого ответа на подкашивающий его грандиозную теорию вопрос. Он чуть усмехается, прекращая чистить линзы, словно на мгновение признаёт поражение, но это сразу же встаёт в противоречие с его хищно сощуренными глазами. Кажется, причина моей безнаказанности кроется в другом, скрытом под тёмным покрывалом крохотном ящике, и этот чёртов взгляд полное тому подтверждение. Садовник знает что-то, что недоступно мне, он знает правду. — Кто-то строит на меня великие планы? — прикрывшись иронией спрашиваю, но на самом деле пристально слежу за реакцией, способной помочь мне что-то разузнать. Если это правда, и кто-то действительно просто занял выжидающую позицию, точа острые ножи, то я в жопе. Был ли этот взгляд мужчины тайным предупреждением или мозг мой совсем свихнулся с вечной, нарастающей паранойей? — Не знаю, — всё тем же заговорческим тоном отвечает Садовник, поднимая глаза на висящие за моей спиной часы. — Ох, чёрт. Уже три минуты четвёртого часа. Пойдём, нас ждут.       Через пятнадцать минут мы входим в большую, уже знакомую комнату с грязными, обшарпанными стенами и гнетущей атмосферой. Дует ветер из огромных щелей между деревянными ставнями треснутых окон с толстыми прутьями решёток.       В комнате на тёмных металлических стульях, развалившись, сидят человек двадцать белых заключённых, направивших на меня тупорылые взгляды. Два стула свободны: один занимает Садовник, второй предназначается мне. Сажусь. Тишина и долгие взгляды дразнят нервы.       Справа от меня сидит мужчина лет тридцати пяти. Выданная униформа отвратительно висит на его дряхлом, исхудалом теле, даже скелете, обтянутом болезненно-бледной кожей с многочисленными гноящимися язвами. Он весь подобрался, сжавшись и трясясь от несущественного холода. Выпирают жуткие, острые кости, натягивающие на себя кожу, поэтому руки, скрытые до запястья толстовкой, выглядят неестественно длинными, словно больше половины тела. Кривые тонкие пальцы с обгрызенными, сломанными почти полностью ногтями теребят грязную штанину. — Начнём, — громко вещает Садовник, открывая свой блокнот. — Тема нашей встречи - правила. Кто-нибудь желает рассказать, зачем они были введены? — несколько рук поднимается в воздух. Но я не слушаю. Откидываюсь на спинку стула, складываю пальцы в замок за головой и, продолжая жевать резинку, неотрывно наблюдаю за сидящим справа заключённым.       Кажется, его зовут Айвен, и выглядит Айвен очень плохо. Лицо его с пугающим зеленоватым оттенком совершенно осунулось и теперь выглядит высушенным временем. Кадык под кожей тонкой безостановочно двигается верх-вниз, будто мужчина старательно сглатывает слюну, стараясь напиться ей. — … благодаря правилам мы с уважением относимся друг другу, можем остановить ненужное насилие. — Хорошо, очень хорошо, Мэтт, — одобряюще кивает Садовник. — Какие существуют правила?       Айвен лихорадочно трясётся, тихонько покачиваясь из стороны в сторону, и губы его совершенно синие и потрескавшиеся бормочут что-то бессвязное. Голова, с редкими чуть посидевшими в столь раннем возрасте волосами, болтается на хрупкой шее. Айвен явно словил приход. Я посмеиваюсь про себя, следя за медленным поверхностным дыханием мужчины. Он словно хочет вдохнуть поглубже, но что-то вставшее горла поперёк мешает. — … не перебивать в разговоре и позволять собеседнику полностью высказаться, после чего умеренным тоном, без крика объясниться самому. — Отлично, Феликс. Кто назовёт последнее правило? — Эй, Садовник, — бесцеремонно зову я, несильно вовлечённый разговор. Десяток ошарашенно-недовольных взглядов вдруг начинает терзать меня ненавистью. — Водички не найдётся? — Как только, — психиатр запинается о собственную злость, но быстро одёргивается, — занятие закончится – сможешь попить. И прекрати жевать, в конце концов. Выплёвываю жвачку прямо на пол, вытягивая ноги. — Ты же понимаешь, что тебе придётся это убирать? — вкрадчиво поясняет какой-то громила, вскинув брови. — Попробуй заставить, — я откровенно смеюсь. Он дёргается, но Садовник жестом одной руки быстро успокаивает его, говоря: — Никакой агрессии. Помнишь, Джо? — Да, Джо, — наглея, передразниваю с улыбкой. — Ты не видишь? У меня привилегии.       На минуту все замолкают, а затем Садовник стремится вернуть общее спокойствие, начав монолог на тему «единство – главная задача».       Я же смотрю на Айвена, вообще никак не отреагировавшего на ситуацию и продолжавшего шептать «мне бы поспать». Меняю положение, стул скрипит и почему-то именно этот звук заставляет мужчину испуганно дёрнуться, подняв на меня выцветшие глаза. Его зрачков почти не видно, они представляются двумя мелкими чёрными точками, и это становится последней каплей для моего осознания, поэтому, когда буквально через мгновение Айевен, закатив глаза до белков, падает со стула и, извиваясь от пронизывающих всё тело судорог, начинает медленно отходить к Богу от передоза героином, я совершенно не удивляюсь, вовремя подскакивая. — Врача зовите, мудланы, — кричу, сидя на коленях и держа голову Айвена в руках. Из его рта пузыриться белая, такая знакомая пена. — Айвен никогда не следовал правилам, — жутко произносит Садовник, снимая очки и даже не дёргаясь с места за помощью. — Расплата настала.

***

POV автор. — Как нам быть с Айеро? — безразлично спрашивает Берт, доливая виски в стакан. Два ночи. В бельвельской тюрьме Рэлм давно отбой. И пусть Фрэнк, записывающий что-то трясущейся рукой при тусклом свете зажигалки, страдает от бессонницы, порождённой новым, особенно острым чувством тревоги и ощущением отчуждения от реальности, словно его тело переходит под контроль кого-то другого, всё остальные мирно спят, ведь так гласят правила. Конвоиры каждые пятнадцать минут патрулируют коридоры с приглушённым светом, внимательно вслушиваясь в размеренную тишину и избирательно заглядывая в некоторые камеры. Не спит и администрация в лице начальника тюрьмы и его элиты. — С кем? — нахмурившись, спрашивает Джерард, сидя во главе стола и перебирая целую стопку бумаг. Недавний деловой отъезд не отменил ненавистной мужчине возни с документацией. — Франклин Айеро, — Берт немного отпивает алкоголь. — Тебе долить? — спрашивает он у друга и, получив отрицательное покачивание головой, убирает бутылку в шкаф. — Малолетка. — А, — понимающе произносит Джерард и трёт переносицу. Он совсем забыл о парне, причиняющем много мелких неудобств, хотя прекрасно понимает, что количество очень быстро перерастёт в качество, а значит, пора принимать меры. Только вот Уэю плевать на бестолкового мальчишку, возомнившего себя непонятно кем. Проблем серьёзнее хватает. — Сильно мешает? — Хватает, — уклончиво отвечает начальник охраны, оценивая урон. — Народных волнений пока не намечается, даже в долгосрочной перспективе, но учить правилам пора. Джерард тяжело вздыхает и отрывается от дел, закрывая лицо руками от усталости: — Так, — бодрее говорит он, начиная размышлять вслух. Ему самому в бессвязном потоке мыслей не разобраться, поэтому Берт играет роль надёжной опоры и верного советника. — Не ебу я что с ним делать. Он – несовершеннолетний, поэтому тупорылые идиоты из комиссии по защите его прав будут приезжать с проверками содержания, а это – лишнее внимание. И не дай Боже, они найдут у него синяки – вся наша тёмная деятельность всплывёт и очень вероятно, что мы окажемся среди заключённых этой же тюрьмы. — Но и оставлять всё так не вариант. — Не вариант, — соглашается Уэй, задумываясь. — Для других это может быть тревожным знаком и поводом следовать его примеру. — Не, дело не в этом. Ты сам говорил, что зэки держат его за психа, поэтому логично, что на его сторону они не встанут. Скорее всего, они, увидев наше бездействие, захотят самостоятельно с ним расправиться, в угоду существующим правилам, а я, блять, не для того столько суицидов подстраивал, чтобы вся статистика рухнула из-за малолетки, которого закололи. — Твоя правда, — кивает Берт. — Но с другой стороны, пусть лучше это сделают зэки, чем запачкаются наши люди. Может на героин? — Так сразу? — А зачем тянуть? — Нет, — Джерард закрывает глаза. — Вот как мы поступим. Скажи Уэйду, ещё сильнее мозги промывать на групповых занятиях, углублять расизм и пусть займётся настраиванием против этого Айеро. Договорись с мексиканцами, дай волю проучить малолетку. — Мексиканцами? Давай лучше с Марком и его людьми, — предлагает Берт, — они всё чище сделают. — Марк? Это тот чёрный, — уточняет глава тюрьмы и, получив положительный ответ, продолжает: —ладно, но без шума, сломанных костей и совсем уж больших синяков. Не поможет – пустим в ход правило трёх предупреждений. — Понял. Завтра займусь. — И ещё, — Джерард делает паузу. — Через дипломатов передай всем, что за общение с нарушителем сумма платежа возрастёт. — Всё сделаю.