Хребет

      На холодном бетонному полу сижу, чувствуя каждую неровность. Откидываю голову назад и закрываю глаза. Ладонью ощущаю маленькое металлическое лезвие, и тревога постепенно спадает.       Вдох. Неделя, прошедшая со дня смерти Айвена, похожа на бесконечную полосу психологических испытаний, в которых главный претендент на победу – устойчивость психики моей, – вяло плетётся позади всех, омрачая ставки. Выстроенный более-менее режим сна летит к чертям под сокрушающий удар самобичевания. Вместо отдыха полноценного организм банально вырубается минут на пятнадцать, в ещё более плачевном состоянии просыпаясь после этого.       Выдох. Ещё одно развлечение организма – круговорот еды: любая пища, поступившая в рот, со скоростью поразительной провоцирует рвоту и благополучно покидает внутренности. По-моему, скоро весь сортир заблюю. Из-за объявленной телом голодовки почти не могу двигаться активно, постоянно мучаясь от мигреней и раздражающей вялости. Вся эта медлительность и слабость, абсолютная бесконтрольность тела выводят меня из себя, заставляя краснеть от злости. Я сижу внутри отвратительно приспособленного к жизни, ни на что не способного мешка с костями и кровью, принуждая его работать на износ.       Тяжёлые шаги конвоиров слышатся приглушённо, но я знаю – не за мной. Дышу медленнее и глубже, унимая болезненный страх в груди. Не за мной. Айвен предупреждение наглядное или совпадение?       Сжимаю пальцы. Но мне не хочется знать. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Да, верно. Но я готов истекать кровью, раз за разом царапаясь об острые шипы действительности, при условии пресыщения ложью, когда буду готов сказать «хватит». Все эти воины правды, рвущиеся в драку с голой грудью и окунающиеся в омут с головой бездумной, оказываются ненужными обществу ячейками, оказываются сломленными и разбитыми. Я уже сломлен, это очевидно. Но любой конфликт – повод подобрать яйца и через призму возродившегося чувства нравственности взглянуть на мир.       Разжимаю ладонь. В общем, эта неделя пиздец потрепала нервы. Постоянный унизительный страх, навязчивые мысли о том, что прыткую гордость вот-вот обуздают, и паника, верная спутница моя. Это катализатор. Сижу на холодном полу среди исписанных карандашом листочков небольших, а в голове лица, события, коридоры, слова. Всё осталось сшить воедино, но ниток нет.       Подбираю листочек, прогоняя мысль о том, что сидеть на таблетках, присланных Тефлоном, плохой исход. Оглядываю каракули и бессмысленные рисунки, как вдруг дверь открывается ключом.       В проходе появляется мужчина со строгим лицом и ясными глазами. Бронежилет утягивает широкое тело, на поясе кобура. Давно не видел здесь действительно экипированных тюремщиков. Сглатываю ком, моментально подбираясь.       — Подсказать что-то, кабан? — равнодушно поднимаю бровь. Мужчина стоит с ящиком для писем и совершенно не двигается. — А, ты как верный песик почту принес?       — Джек, с него не надо, — доносится чей-то голос из коридора. Я бы хотел посмотреть кто там ещё, но огромная ляжка тюремщика не позволяет.       — Не попадайся мне на глаза, — коротко бросает мужчина и уходит, не закрыв дверь.       Закатываю глаза. Тяжело прикрыть за собой чёртову дверь?       Покрывая весь мир матом, поднимаюсь на колени и выглядываю в коридор с твёрдым намерением выкрикнуть что-то оскорбительное, но слова застревают в горле. Несколько тюремщиков наперевес с автоматами стоят у других камер с теми же самыми ящиками для писем. Заключённые, в свою очередь, выносят аккуратно сложенные белые конверты и опускают их.       Это ещё что за хрень?       Приподнимаю брови, убирая руки в карманы. Достаю пачку и ухожу к себе. Закуриваю. Сажусь на кровать и запускаю руки в волосы, прислушиваясь к непонятной возне в коридоре. Не понимаю. Вообще ничего больше не понимаю. Что за белые конверты? Почему за ними пришли вооружённые тюремщики? Господи, может это просто сбор пожертвований для больных раком. Какого хера я продолжаю себя накручивать? Как перестать лезть в чужие дела, если это уже дело принципа?       Не знаю, сколько просидел, бессмысленно разглядывая стену, но довольно скоро из коридора стали доноситься новые крики.       — Торо, сучий ты выблядок! — разносится чей-то озлобленный голос. — Где мать его Торо? А, вот ты где, мой дорогой!       Выбегаю из камеры, сливаясь с толпой таких же озадаченных заключённых. Пробираюсь вперёд к коридору мексиканцев, откуда и доносятся разгневанные возгласы. Знакомый конвоир, которого видел в кабинете начальника тюрьмы, прижимает к стене высокого мужчину с пышной шевелюрой.       — Так, — голосит Берт. — Если хоть какая-то сука рыпнется – всех перестреляю. Торо, — он охватывает ладонями лицо его, — сукин сын. Как ты там сказал? Нет денег? Позже будут? Мы, блять, благотворительная организация теперь? Что? — мужчина склоняется ближе, чтобы неразборчивый шепот услышать. — Нет? Правильно. Если бы ты пришёл в банк, сказав, что денег нет, они бы подключили коллекторов. Так вот я – твой коллектор, Торо.       Он надевает странные чёрные перчатки и сразу же, быстро замахнувшись, разбивает Торо нос. Мужчина охает, хватается за лицо и смотрит на испачкавшуюся в крови ладонь ошарашенно. Он не успевает опомниться, среагировать, как Берт наносит ему новый удар и ещё один, а как только Торо оказывается на коленях, он достаёт электрошокер.       Оглядываюсь. Все просто стоят и пялятся, словно не испытывая никакой ненависти к верхам, так безжалостно избивающим своего. Я не намерен закрывать на это глаза, не намерен мириться с выдуманными правилами, поэтому уже почти бросаюсь на одного из тюремщиков, но кто-то хватает меня за рукав. Боб.       — Слушай, — говорит он тихо. Внешний вид, хоть и выражавший беспокойство сейчас, его значительно улучшился: спала опухоль, чуть затянулись шрамы. Вернулась внятность речи, перестал так сильно заплывать глаз. — Знаю, всё знаю. Не надо смотреть на меня, как на предателя. Я бы сам натянул их тюремные задницы на этот электрошокер, но автоматы и полная свобода действий на их стороне. Выстрелят – глазом не моргнут, а в графе смерти укажут попытку побега.       — Ты теперь голосом разума будешь? — презрительно отдёргиваю руку, но продолжаю слушать.       — Раз у тебя самого мозгов не хватает – придётся, — спокойно говорит он, а в голубых глазах читается хладнокровие. — Пойдём, объясню.       Сплёвываю на чей-то кроссовок и нехотя плетусь за калекой бывшим. Он сразу закрывает дверь и начинает ходить из угла в угол.       — Что ты, блять, вертишься? — закатываю глаза, расслабленно опускаясь на стул, пусть нервы и дёргает от напряжения. — Рассказывай, что за пиздец происходит.       — В общем, — Боб вдыхает глубоко. — Это приближённые Уэя. Их легко узнать: бронежилеты, оружие, тяжёлые сапоги, – настоящая экипировка охраны. Если тюремщики одеты в полугражданский вариант чёрной рубашки и широких джинсов, а из оружия только дубинки, то это обычные, — он запнулся, подбирая из словарного запаса скудного нужное описание, — непривилегированные. Так вот. «Элита» неспроста ходит в экипировке – они делают то, за что их могут зарезать зэки.       — Местные заключённые и вилку в макаронину воткнуть нормально не могут из-за нежности рук, — закатываю глаза.       — Не всегда так было, — многозначительно выдаёт Боб и продолжает: — То, что ты сейчас видел, называется «сбор».       — «Сбор»?       — Да, что-то вроде налогов, — мужчина осторожно проводит по больной щеке. — Каждый месяц двадцать пятого числа приходят тюремщики во главе с Бертом и собирают деньги со всех. Суммы большие, но для каждой расы разные, кладутся в индивидуальный белый конверт и затем опускаются в почтовый ящик.       — Почему именно туда? — хмурюсь.       — По всей тюрьме стоят камеры наблюдения, и было бы проблемно объяснить, почему тюремщики с зэков деньги собирают, а так, под предлогом безопасности, выносится ящик и туда якобы складываются письма для отправки родным и близким, — мужчина разводит руками, поражаясь простоте схемы.       — Хера себе, — опускаю уголки губ вниз, складывая руки на груди. — На что тратятся деньги?       — Чеков, блять, не приносят, — Боб фыркает, отмахиваясь от глупого вопроса. — Часть себе, часть кому-нибудь на свободу, часть в бюджет тюрьмы, чтобы не заметили его распила.       — Это же так сложно в плане организации, — уже погрузившись в себя, озвучиваю мысли.       — Ну, и Уэй не дурак.       — То есть, весь тот бред, что ты втирал о государстве и прочем, на самом деле воплощение больной фантазии Уэя?       Боб открывает рот, чтобы рассказать об очевидных признаках, до которых трудно не додуматься, включив голову, но замолкает, услышав из коридора:       — Разошлись по камерам!       Выглядываю под недовольные шипения Боба и вижу, как пятеро конвоиров ведут скрученного пополам Торо к выходу из крыла.       — Куда его? — спрашиваю, провожая мужчин внимательным взглядом.       — В смотровую, — спокойно выдаёт Боб и, замечая мой устало-недовольный взгляд и поджатые губы, закатывает глаза. — Смотровая комната – помещение, которого нет в плане тюрьмы, его создали умышленно и, соответственно, там нет камер, да даже электричества. «Собаки» сами какие-то светильники поставили, превратив всё это в комнату пыток. Туда приводят за любую оплошность и воплощают садистские желания.       — Во-первых, — выставляю указательный палец вперёд, вскинув брови, — ещё раз закатишь глаза и в обратное положение вернёшь только через неделю, я постараюсь. Во-вторых, ты только назвал тюремщиков «псами»?       — Проблемы?       — Нет, просто ни разу не слышал, чтобы к ним обращались так неуважительно, — чуть щурю глаза и пожимаю плечами. — Даже резануло как-то.       — И многие горели желанием с тобой общаться? — посмеивается Боб, прикрывая улыбку на пухлых губах ладонью.       — Нет.       — Так ты ходишь грудью вперёд и с гордостью навыкат, как индюк, — мужчина открывает чайный пакетик и достаёт две кружки. — Лезешь не в свои дела, не хочешь подчиняться и, самое главное, что бесит местных хозяев жизни в лице жирного Марка, ты – нейтральный «остров».       Устало вздыхаю. Тело всё вновь пронизывает отягощающее чувство бессилия в борьбе против здешних устоев. Потеют ладони. Тихий подкашивающий шёпот голоса внутреннего порождает унизительные мысли о слабости и бездействии, подкидывая ассоциации с выброшенной на берег склизкой рыбой, что так отчаянно страдает от удушья, пуча распахнутые ужасом глаза. Прочь, мысли прочь. Трясу головой – выбить дерьмо из собственной башки занятием простым не назовут. Эта сахарница всегда была красной?       Сглатываю. Уже не понимаю, насколько хорошо маскируются тревоги, насколько хорошо сидит маска на лице, не отклеивается ли где уголок. Но Боб спокоен, и гнев, вызванный непониманием царящего абсурда, теряется, обратившись прежним не тлеющим углём.       Я много где сидел, много видел. Каждая тюрьма всё равно свой особый мир, который заключенные выстраивают, чтобы не сойти с ума окончательно, – это адаптация. Но, так или иначе, цепи хитросплетений имеют общие узлы. Здесь же всё чаще терзает ранее неизведанное чувство растерянности: я не знаю используемых терминов, не понимаю имеющейся системы.       — «Остров» – человек, не примкнувший ни к одному из братств и соблюдающий нейтралитет, — наконец поясняет Роберт, заметив удручённый мой вид. — В принципе, это никого не волнует и никто не против такой позиции. И всё же к «островам» относятся с большой долей подозрения, потому что проще, когда знаешь, чего ожидать. Помимо рас, как высшего признака деления, есть ещё и братства. Мексиканцы делятся на южных и северных. Среди чёрных есть целый ряд банд, но они обычно быстро забывают распри, объединяясь при необходимости, а все белые чаще примыкают к Арийскому братству. Внутри братств свои кодексы, правила и за любое неповиновение накажут, прежде всего, свои, потом вынесут одно из предупреждений и, наконец, подтянется ненасытная администрация.       — Можно вопрос? — закидываю ногу на ногу, закрывая глаза. Последние пару лет задачей почти невыполнимой представляется получение информации при нескольких одновременно работающих органах чувств, поэтому что-то необходимо отключать, иначе меня просто выбрасывает из комнаты управления сознанием. — Вы сами-то часто путаетесь в своих ебучих правилах?       — Бывает, — смеётся искренне Боб, хотя смех его больше напоминает приступы удушья.       — За что того мужика в смотровую отвели?       — Маккрэкен – начальник охраны, — Боб достаёт припрятанные конфеты, — сразу же был назначен Уэем контролёром сбора налогов. Чаще всего он не ходит с почтовым ящиком, по крайней мере, я ни разу не видел, но в любой нестандартной ситуации тут же вмешивается, чтобы навести порядок. Поверь, — мужчина пристально смотрит на меня, — сильнее зэков он ненавидит только анархию, любой вид неподчинения. Он – настоящий зверь, отбитый на голову, поэтому я заранее знаю, с кем ты действительно огребёшь проблем.       — Жду встреч, — беспечно фыркаю, несильно впечатлённый угрожающим описанием.       — Так вот, — перебитый мужчина восстанавливает рассказ. — Торо как раз не перевели деньги дружки с воли, поэтому сборщики обратились к Маккрэкену, а у него только один способ решения проблемы…

***

      Не знаю времени сколько прошло, но мир словно остановился, погрузившись в совершенное безумие.       Вспышка.       Вена на голове, рядом с правым глазом, болезненно пульсирует. Пальцами тремя тру виски, унимая тревожащую боль. Голова вот-вот взорвётся, уже чувствую, как расходятся медленно черепной коробки швы, в которую Боб нещадно вливает всё новые, кажется, совершенно неисчерпаемые потоки информации, переполняющие меня.       Вспышка.       Завывает сирена в коридоре общем, опять слышны чьи-то матерные выкрики. Мы с Бобом переглядываемся и, словно по выстрелу стартового пистолета, бросаемся на выход из камеры, опрокидывая стулья, путаясь в собственных ногах. Но мир перед глазами моими искажается в странном эффекте съемки замедленной и движений смазанных. Блики режут по глазам.       Ярко.       По коридору двое конвоиров из элиты Уэя ведут под руки Торо, которого признаю не сразу. Вернее, его волокут с удивительнейшим презрением на лице, ведь ноги мужчине не подчиняются – он банально не в силах передвигать ими. Его прежняя роскошная, вечно спутанная шевелюра теперь больше напоминает старую тряпку половую, кое-где поблёскивает взбухшая, воспалившаяся лысина, словно волосы долго выдирали. Заплывший под собственной кожей глаз, съехавший в левую сторону нос, из которого прямо на пол спадает огромными каплями кровь, разрезанный лоб, вспоротая губа, – багровые пятна покрывают не только лицо, но и шею, «украшенную» тонкой полоской синяка от верёвки. Взмокшая изодранная футболка с крупными пятнами крови липнет к животу.       Душно.       Его бросают посреди коридора, как мусора мерзкий мешок. И никто не смеет поднять глаза, никто не смеет подойти, помочь, заступиться. Они послушно склоняют головы, готовые по первому приказу опуститься на колени и тщательно вылизать Маккрэкена чуть запачкавшиеся сапоги, выгибаясь и извиваясь, словно верные псы у ног хозяина. Противно.       Глухо.       Шмыгаю носом, убирая руки в карманы и ликуя в душе от пронесшегося в толще коридорного воздуха устрашающегося грохота рухнувшей тишины. Она крупно задрожала и обвалилась чудовищной лавиной, накрыв всех с головой.       Начальник охраны чуть дёргает правым плечом, кладя кисть руки на приклад автомата, мирно покоившегося до сих пор, и разворачивается в мою сторону. Сзади трагично, даже с лёгкой долей сочувствия вздыхает Боб.       — Тебе есть что сказать? — зловеще надвигаясь легкой, хищнической походкой, словно охотник, догнавший подбитого зверя, спрашивает мужчина.       — Нет, — равнодушно отвечаю, начиная чуть раскачиваться из стороны в сторону. Меня искренне забавляет ситуация, ведь мы, блять, ещё увидим, кто станет несчастной жертвой. Все, кажется, совершенно перестают дышать, мысленно прощаясь со мной. — Кроме того, что однажды я заставлю тебя вылизывать свои яйца, а потом затолкаю их тебе по гланды, — вскидываю голову, натягиваю самодовольную улыбку и делаю уверенный шаг вперёд. Движения совершенно расслабленные и плавные, гордые и кричащие, хотя ноги чуть подкашиваются от скрытой нервозности.       — Знаешь, — гнусно и широко Маккрэкен улыбается, доставая из карманов знакомые перчатки. Он, медленно раскачиваясь, словно актёр демонстративно отыгрывающий роль, упивается направленными на него взглядами. — Иногда мне кажется, что ты – бесценная находка для психиатра, потому что, видимо, каждая клетка твоего тела стремится к самоубийству. Ты, как бомба замедленного действия: ходишь и сеешь всеобщую панику. Но, — многозначительно произносит он, — у меня есть решение.       Только в последний момент я краем глаза замечаю тюремщика, обошедшего меня со стороны, как крыса последняя, и всё. Вспыхивает острая боль в затылке, гаснет экран.