Хребет

      Убираю со стола грязную посуду, появившуюся после обеда. Мама ставит кастрюлю с недосолённым супом в холодильник, а, пока она не видит, краду с тарелки небольшой ломтик колбасы, пряча его за спиной. Бурчу по нос слова благодарности и быстро выбегаю из кухни.       Скольжу в носках по паркетному полу до своей комнаты и, тяжело дыша, закрываю дверь. Сбежал, да ещё и с колбасой. Не каждый шпион сможет ускользнуть от мамы, но я справился. Прислушиваюсь: гремит посуда, льётся вода. Подхожу к шкафу с одеждой, открываю дверь и воровато оглядываюсь. Никакой опасности. Осторожно кладу колбасу вглубь полки с футболками и наклоняюсь, чтобы кое-что рассмотреть.       — Фрэнки? — и тут, могу поклясться, моё сердце останавливается и падает прямо в пятки. — Что ты делаешь?       У мамы однозначно есть какая-то суперспособность, связанная с умением абсолютно бесшумно передвигаться и также, без единого звука открывать двери. Как я мог не услышать?       — Ищу футболку, — резко выпрямляюсь и болтаю первое, что приходит на ум. Даже не успеваю сообразить, а язык уже озвучивает. Ноги неприятно покалывает, и, кажется, мама замечает (естественно, она замечает) панику в моих глазах, потому что губы её растягиваются в доброй улыбке.       — Зачем? — она облокачивается на дверной косяк и складывает руки на груди, а я понимаю, что попал в полную опалу. Щёки пылают алым румянцем, и вновь начинаю запинаться.       — Да мне на-надо на физк-физкультуру, — я готов расплакаться от досады.       — Рассказывай, в чём дело, — наигранно строго произносит она.       Но рассказывать не приходится, ведь из глубины полки с футболками доносится жалобный писк. Я смотрю на маму, она смотрит на меня. В воздухе воцаряется напряжённая тишина, утверждающая провал всей операции. Мама чуть наклоняет голову на бок и, стараясь скрыть улыбку, говорит:       — Ты снова принёс котёнка?       — Да, — признавать поражение неприятно, но я склоняю голову в бессилии и честно сознаюсь.       — Показывай, — произносит она, и это сдвигает переключатель в моей голове на режим бесконтрольного счастья, поэтому я с гордой улыбкой, словно радостный отец, извлекаю на свет маленький комочек, размером чуть больше моей ладони. — Ох…       — Правда, он красивый? — с наивной надеждой в голосе спрашиваю, смотря на маму восхищёнными глазами. Мы садимся на край кровати, она осторожно берёт животное к себе.       — Во-первых, это может быть и девочка. А во-вторых, где ты нашёл это чудо?       — На помойке, — бодро отвечаю я с широченной улыбкой, не понимая минутного смятения на лице матери. — Там был целый пакет, но, — глаза постепенно щиплет, — но из живых был только он.       Мама приобнимает меня за плечи, целуя в макушку.       — Ты же понимаешь, что мы не можем его оставить? — грустно отвечает она.       — Почему? Я буду о нём заботиться, честно, — стоять на своём, стоять на своём.       — Фрэнки, зайка, у нас иногда нет денег, чтобы себе еду купить, что уж говорить о нём.       — Пойду работать, — твёрдо заверяю.       — Тебя такого маленького никуда не возьмут, — она снова целует мою макушку, рукой поглаживая котёнка.       — Пусть кушает мою еду, — жалобно пищу я. — Не понесу его обратно.       — Мне тоже его очень жаль. Можем отдать в приют.       — Там не любят, — складываю руки на груди, чувствуя накатывающую панику. — А что, если его тоже бросил папа, как нас?       И мама замирает. На её лице вижу странное выражение с кучей неизвестных мне эмоций, кроме одной. Грусть. Она словно делает мамино лицо ещё бледнее, исхудалее и старее. Блеск зелёных глаз вдруг меркнет.       — Хорошо, — сухо выдаёт мама. — Пусть пока поживёт с нами. Там посмотрим.       — Мам? — тихо зову. Она кивает, хотя находится, будто где-то не здесь. — Я тебя не брошу. Выросту, стану президентом, и тогда у нас будет много денег.       Она с любовью прижимает меня к себе. Закрываю глаза. Эти моменты, когда рядом находится единственный по-настоящему родной человек, готовый пожертвовать всем ради твоего будущего, готовый рассыпаться на несколько частей, лишь бы дать то, в чём ты нуждаешься, готовый согреть в тёплых лучах своей души, я научился ценить ещё в те несчастливые годы.       Да, детство. Основа жизни. Как сильно всё, что произошло в этот период, сказывается на всём, что будет дальше, несмываемым отпечатком ложась на судьбы. Я любил Линду всем своим маленьким сердцем, любил так сильно, как только мог, поэтому, когда всё резко изменилось, развернув нашу жизнь на сто восемьдесят градусов, покорность была в поведении моём. Унижения, крики, оскорбления, побои, – не могли отвернуть, испачкать нежные чувства, которые испытывал к ней. Я знал, что проблема в тех таблетках, в алкоголе и в тоскливом одиночестве, из коего, как ей казалось, она никогда не выберется. Я верил, что скоро, совсем-совсем скоро мама вновь прижмёт меня к себе и ласково улыбнётся.       На память сходу не назову ни одного болезненного для души случая насилия с её стороны, мозг просто предпочёл стереть это, забыть, выбросить и позволить мне жить дальше, не заморачиваясь. Так что, я рад. Искренне рад и благодарен за то, что Линда Айеро осталась в моей памяти, как единственное светлое пятно, как заботливая мать и верный друг. Других воспоминаний не нужно.

***

      Во рту неприятное ощущение. На затылке оно же. А ещё боль, обволакивающая всё тело подобно махровому пледу. Сочетание стрёмное. И холодно, как же жутко холодно в этой камере, и где опять одеяло? Хотя этим вопросом задаюсь в меньшей степени: сон в максимально неестественных, извращённых позах – норма, при которой одеяло предпочитает медленно сползать на пол, дожидаясь раннего утра.       Но что-то однозначно не так. Сквозь плотно закрытые веки пробивается слишком яркий свет, нос чувствует слишком резкие запахи, даже кровать-садист с торчащими во все стороны пружинами неожиданно становится ещё более неудобной. Казалось, я привык, но, в итоге, просто снова наебался.       — Как наша принцесса? — бьётся эхо голоса мужского в затуманенном сознании. Видимо, остатки сна не дают реальному миру прогрузиться.       — До сих пор в спячке, — почему, блять, между моих ног гуляет ветер? Ощущения будто после долгой пьянки, во время которой организм орал, умолял остановиться, но я лишь заливал его голос новыми литрами алкоголя, а вместо закуски грыз экстази, и теперь сполна могу насладиться блюдом холодным.       Поворачиваю голову, болезненно постанывая. Ах, да, меня же огрели прикладом вчера. Вчера? Надо будет вычислить эту суку дерзкую. Хочу разлепить глаза, но их как клеем слепило вместе. Надо снова поспать. Как же мерзнет член, боже. Ещё и бровь чешется. Пробую поднять руку, но вместо этого в помещении разносится громко слишком для моей камеры металлический звон, а конечность что-то явственно удерживает. Это уже интересно.       Пытаюсь снова – результат одинаковый. Другая рука тоже пристёгнута. Веки чуть разлепляются, позволяя увидеть мрачные, больнично-белые стены, яркую лампу на потолке и тяжелую дверь. Вдоль стены стоят несколько тумб с непонятными баночками, бинтами, шприцами. В груди рождается смутное ощущение того, что я влип.       Руки, как и раздвинутые ноги, поэтому, собственно, член и мерзнет, пристёгнуты наручниками к больничной койке с приподнятым изголовьем. Тело без одежды, лишь накинута тонкая сорочка. Голову не пронзает острая боль при попытке анализа, потому что банально не могу думать – мозги, как ватные.       Спустя некоторое время дверь снова открывается, и в помещение входит собственной персоной начальник тюрьмы. Лицо его вижу размыто из-за огромных мутных пятен, которые прошли бы стоит только потереть глаза, но, увы и ах, рука привязана.       — Как самочувствие? — иронично спрашивает он, подходя ближе и присаживаясь на край кровати.       — Я бы харкнул тебе в лицо, но боюсь промазать, — с уродливой улыбкой отвечаю, поворачивая голову в сторону мужчины. Неприятно совсем столь близкое присутствие Уэя, потому что зрение постепенно восстанавливается и рожа его становится, к несчастью, отчётливо видна.       Мужчина пропускает это мимо ушей, хоть и заметно давится вставшими поперёк горла словами. Минута тишины, за которую успеваю рассмотреть лицо начальника тюрьмы лучше. У него молодое выбритое гладко лицо с вымученными тёмно-зелёными глазами, лишёнными блеска и сочувствия, смотрящими властно и холодно. Под глазами у него восхитительная палитра всех оттенков фиолетового воплощается в обширные синяки, а в уголках и между бровей, чёрных и разросшихся, залегают первые морщины. Кончики бледно-розовых губ, сложенных тонкой полосой строгости и презрения, опущены вниз, как знак вечной разочарованности. И может показаться, что он довольно привлекательный, если бы не витающая вокруг него агрессия, которая пробирается под кожу и вызывает холодный ветерок по спине. И, конечно, если бы не его нос. До ужаса прямой, острый чёртов нос. Боже. «Разрежет ли он кожу, если быть достаточно близко?», — кричит, тем не менее, восхищённый мозг.       — Так чо припёрся-то? И почему у меня член нараспашку? Что за педофилье логово? — замечаю камеру наблюдения в верхнем углу комнаты. Отлично, значит, ничего со мной не сделают, а то ладошки уже вспотели. — Опять про правила затирать?       — Нет, — он неестественно смеётся, обнажая белые зубы, как в оскале. — Я знаю, что если человек не понимает с первого раза, то и со второго, и с пятого, и даже с десятого не поймёт.       — Надо же, — вскидываю брови, ощущая странное чувство лёгкой головокружительной паники. — Ты не такой дебил, как остальные.       — И всё же, — он опускает глаза, и я вдруг чувствую облегчение. Неприятный тип. — Ты в моей тюрьме и соблюдать банальные правила уважительного отношения надо. Когда слова не работают, надо думать о следующем шаге, — Уэй ласково улыбается и осторожно, словно я грёбанная хрустальная ваза, заправляет отросшие волосы мои за ухо, неприятно касаясь щеки холодными пальцами.       А у меня мурашки. Мурашки жуткого ужаса, пронзающего бьющееся в панике сердце и скручивающего все внутренности. В груди леденеет, волосы дыбом встают. Нет в жесте этом нежности, нет придаваемой ласки, нет ничего, кроме откровенной угрозы намотать кишки мои на свой кулак. Впервые, под пристальным взором его гипнотизирующих глаз, я кристально чисто понимаю, что игры закончились, что теперь придётся отвечать за каждое слово, за каждый плевок и не перед безобидным МакКрэкеном, а перед ним.       Один простой жест, немного отдающий пидорством, несущий в себе столько яда и ненависти, неприкрытых в глазах этих тёмно-зелёных, что моё дыхание просто срывает. Меня отключает от сознания, вся картинка реальности вдруг воспринимается, как через экран телевизора, эмоции и чувства притупляются, а все действия переходят на автомат.       — Совру, если скажу, что не хотел бы отбить тебе почки, но всё же мы можем договориться мирным путём, — он всё ещё касается моей кожи. — Я лишь прошу тихое, спокойное крыло, без лишних проблем и разборок. Понимаешь? — молча сглатываю. Уэй правильно расценивает безмолвный ответ и поднимается на ноги, позволяя расслабиться. Пальцы рук моих отчаянно болят от напряжения и силы, с которой сжимал койки бортики всё это время. — Так или иначе, что-то подсказывает мне, что мы не до конца друг другу доверились, поэтому принёс подарок.       Бьюсь. Я бьюсь о стекло экрана, молю выпустить меня, кричу и давлюсь соплями, но тело лежит спокойно, и лишь гримасу волнения обретает лицо. Мне страшно, и пальцы ног выворачивает от напряжения, только бы не знать, только бы не видеть грёбанный подарок. Холоднеют руки, сжимается живот.       Как я мог не заметить, что всё это время Уэй старательно держал правую руку за спиной, скрывая что-то. Но теперь, теперь вижу. Электрошокер-шпага лежит в кисти мужчины, улыбающегося гнусно. Закрой глаза. Пожалуйста, закрой глаза!       — Ты знаешь, что это? Как работает? — начальник тюрьмы оглядывает оружие восторженными глазами. — Охуенно мощная штука, кстати. Что-то ты притих, даже непривычно, — он подходит к койке и, задрав сорочку, бессовестно прикладывает электрошокер к моему члену, а я перестаю дышать, судорожно вспоминая какие-нибудь молитвы. Мужчина с наглой улыбкой склоняется надо мной и тихим голосом продолжает: — знаешь, что будет, если я сейчас нажму на кнопку?       Пытаюсь дернуться, но ноги пристёгнуты крепче, да и не слушаются почти. Металлический холод шпаги заставляет покрыться испариной, а крик застревает в горле. Впервые в жизни чувствую себя по-настоящему беспомощным, раздавленным, жалким.       — Так вот, принцесса, — мурлычет Уэй, — способность твоего члена вставать в моих руках. Но только от тебя зависит, сможешь ли дрочить по вечерам, отвернувшись к стенке. Я, блять, шутки больше шутить не буду. Твоя гордость для меня не является чем-то удивительным или впечатляющим. Поверь, много таких было, однако исход всегда один. Веди себя хорошо, как и подобает принцессам, и мы поладим. Понятно?       Киваю.       — Отлично, — и Уэй уходит. Просто уходит за ебанную дверь, даже не обернувшись и не рассмеявшись напоследок.       Откидываюсь на койке и закрываю глаза. Настолько измотанным давно не был.