Хребет

Проходит два месяца. Член с придатками в полном порядке, но импровизированные молитвы с матами и вымышленными святыми читать перед сном продолжаю. В крыле жизнь течёт потоком неспешным: любые ссоры или стычки заканчиваются взаимными угрозами и обменом шуток на сексуальной почве, тюремщики разбои не устраивают при сборе «налогов», Торо предпочёл побриться налысо. Мы с Бобом неплохо ладим, иногда правда перед глазами всё краснеет от его фраз, но сукин сын каким-то невероятным образом научился избегать срывов, принуждая меня успокоиться. Видимо, одного раза ему хватило, с другой стороны, пусть хоть колыбельные поёт, если поможет. Он замечает агрессию на самых ранних этапах, когда даже я не осознаю, что раздражаюсь, и всё, что он делает – меняет тему разговора. В моей жизни ещё не встречалось такого человека. Правда. Я был знаком и с хорошими людьми, и с плохими, и с теми, кто никак не запомнился, но ни один из них не мог с такой игривой лёгкостью управлять моим настроением, сглаживать углы и направлять в созидательное русло потоки энергии бурлящей. Даже Тефлон, поэтому в какой-то совершенно извращённой манере я благодарен Бобу, пусть он об этом и не догадывается. Или… догадывается, просто умён достаточно, чтобы не показать. Отношения налаживаются не только с Брайаром, но и с прочими обитателями «белого» крыла. Арийские братья уже не так настороженно и агрессивно относятся к плавающему в пучине непонимания «острову», то есть ко мне, иногда даже пробуют помочь. Все остальные расы стандартно без перебоев вместо пожеланий доброго утра и спокойной ночи шлют нахуй и грозятся вспороть внутренности одним лишь взглядом. Это ритуал. Мои раздумья прерывает проходящий мимо охранник из категории обычных смертных. Его зовут Дэйв, и ему едва исполнилось двадцать пять. Идеально выбритое молодое лицо без видимых морщин, безупречно выглаженная униформа и чуть вздёрнутая кверху голова. — О, Дэйв, — дружелюбно зову, когда охранник проходит мимо камеры в обеденное время. — Фрэнк, — вместо приветствия произносит Дэйв, и я чуть улыбаюсь, замечая, как неловко дёргается в нерешительности рука, которую он хочет протянуть для рукопожатия. Тут так не принято, друг. — Новая причёска? — складываю руки на груди. — А? — словно не расслышав, отзывается мужчина, чуть замедлив шаг. Он сконфуженно улыбается и трёт ладонью шею, как бы извиняясь. — Да. Да, эм, вот подстригся. — Тебе идёт, — говорю, сощурив глаза. — Ты чего такой нервный? Что-то случилось? — Нет, всё в порядке. — Пф, — закатываю глаза, чуть улыбаясь. Мне, сука, нужно знать. — Давай заходи, присядем и обсудим всё. Он немного медлит, его руки чуть потряхивает от напряжения и бледно-голубые глаза в панике полнейшей мечутся из стороны в сторону, и я вижу его насквозь, вижу, как лихорадочно и тщетно пытается мозг его сгенерировать решение. Надо подсказать правильный ответ. Чуть шмыгаю носом и давлю очаровательную улыбку, легко кладя ладонь на плечо охранника: — Я могу помочь. И он ломается. Возможно, в глубине его тёмного сознания и кричит рассудка голос, взывая к разуму и обращая внимание на очевидную ловушку, возможно, он даже осознаёт, насколько сильно вляпался, насколько плачевно положение дел, но он, смиренно кивнув, проходит, и я закрываю за нами дверь. — Садись, — показываю ладонью на кровать и, предупреждая вопросы, добавляю, — ебать мне хотелось правило про запрет на сидение на чужой кровати. Дэйв слабо улыбается и садится. — Так что случилось? — достаю с верхней полки две новенькие чашки, которые прислал Тефлон, сахар и пакетики чая. — Дела семейные, — он благодарно принимает чашку и отпивает немного. — Могу помочь, если это, конечно, не будет выглядеть, как вмешательство в твою жизнь, — тактика, дамы и господа. — Нет, — он хрипло посмеивается. — Не будет. Просто… всё идёт не так гладко. Молчу. Он снова делает глоток. Перевожу взгляд на стену, словно не её разбитые узоры рассматриваю по ночам в слабеющей надежде на нормальный сон. Дэйв задумывается над чем-то и прикладывает пальцы к губам, выдавая знакомый для меня жест психологической защиты, когда каждая клетка страдающей души желает вывалить отягощающие мысли, но разум приказывает молчать. И я храню молчание. Спокойное, без надавливающего ожидания ответа. Потому что умею ждать, потому что знаю, что терпение – ключ ко многим вещам, многим секретам и тайнам, ко всему тому, что даст рычаги давления и преимущество. Люди – такие примитивные существа, ведь банальные знания психологии позволяют находить слабые места, влияя и подчиняя. Им нужно лишь дать внимание и промолчать в нужный момент, позволив мыслям в головах буйных притихнуть, телу расслабиться, чтобы в один миг слова наболевшей правды стали литья глубокими реками. Так и случается. — У меня есть красавица жена, — издалека начинает Дэйв, и моя маска терпения и спокойствия сменяется на маску сочувствующего и заинтересованного слушателя. — Я сделаю всё для неё, хоть мы и поженились каких-то четыре года назад. Она родила мне дочь, и в тот день я поклялся, что мои девочки не будут нуждаться в чем-либо. Открыл свой бизнес, взлез в дикие долги, и всё вроде шло так хорошо, но… — Прогорел? — тихо заканчиваю предложение. — Именно, — мужчина горько ухмыляется. — Вместо того чтобы дать им уверенность в завтрашнем дне и стать для них героем, втянул в кредиты, займы и щедро наградил страхом никогда не выбраться из этой ямы. Пришлось закрыть бизнес, забыть о красном дипломе менеджера и вспомнить боевые, армейские заслуги, чтобы написать резюме сюда. Мы рассчитались с несколькими банками, но сейчас зарплату задерживают, а чертов Уэй отмахивается от меня, как от назойливой ничтожной мухи, — он крепко сжимает кулаки и тон голоса его огрубляется, а у меня внутри пышным букетом расцветает радость. — Не думаю, что это правильно с его стороны, — осторожно прощупывая почву, мягко, словно невзначай роняю эту фразу, спокойно отпивая чай и делая вид, что ничего не произошло. Нужно определить, где та самая грань, черта, кою нельзя переходить в плане отзывов о начальнике тюрьмы, ведь именно эта черта и станет определяющей, той, от которой буду отталкиваться. — В конце концов, он не с мусором работает же, чтобы отмахиваться. Вы – люди, с чувствами и проблемами, ему необходимо считаться с этим. Громко чай втягиваю, наблюдая, как мучительные процессы генерации мыслей происходят в голове Дэйва. Что-то у него внутри совершенно незаметно, с еле различимым треском надорвалось, и тяжкий груз резко свалился с плеч его. — Я могу помочь, — чуть пожимаю губы и кладу ладонь на плечо Дэйва, садясь напротив. Он чуть смеётся, отмахиваясь, и прячет взгляд. — Просто попроси. И мы оба понимаем, что именно последует после того, как надсмотрщик примет предложение. Кормление начинается с банальных, совершенно незначительных вещей, вроде обоюдной вежливости или, в силу особенности окружающей обстановки, обоюдного отсутствия ненависти. Затем мелкий обмен сигарет на ничего не требующее и ни на что не претендующее «благодарю», потом улыбка и печенья вкусного пачка к чаю. И так нарастает, как снежный ком, с огромной скоростью смятение и волнение у надсмотрщика, которыми необходимо просто воспользоваться в подходящий момент, и, если всё пройдёт должным образом, слезть с этого не получится, ведь сразу подключатся мои друзья на свободе. Именно сейчас мы с Дэйвом подошли к высшей степени зависимости, к точке невозврата, потому что он фактически берёт у мира преступного деньги в долг. — Не думаю, что это хорошая мысль, — размышляет мужчина. — Дэйв, послушай. Это не будет обязывать к чему-то, это просто взаимная выручка. У людей, которые стоят за моей спиной, много денег и они знают, что такое перспективное вложение. Представляю, о чём ты сейчас думаешь, — проявление сочувствия и понимания в непростой для человека ситуации делает его лёгкой мишенью, ведь его защитные инстинкты снижаются, он начинает доверять, — куча грязной работы и постоянное нытьё совести, — поднимаюсь со стула и обхожу мужчину со спины. — Но это не так. Я не попрошу о невозможном, мне лишь нужна информация, тебе – деньги, и я готов заплатить. О нашем секрете маленьком никто не узнает, у тебя будет и работа, и поддержка. Послушай, твоя семья в ужасном положении, а это предложение может сделать всё проще: оплати долги, купи подарки любимым, сделай их, наконец, счастливыми. Разве они этого не заслуживают? — Заслуживают. Они многое пережили, — он кивает. Глаза его совершенно пусты, словно само сознание, оставив бренную оболочку, удалилось далеко вглубь, чтобы принять решение. — Тогда чего медлишь? — сажусь на стол возле мужчины, протягивая руку. — Разберись со всем, а с Уэя продолжай требовать денег, чтобы мудак ничего не заподозрил. Он долго и пристально смотрит на неё, то ли читая линию жизни, то ли нихерово так залипнув, а затем пожимает мою ладонь. — Просто оставь счёт, я обо всём позабочусь. Дэйв быстро записывает данные счёта для перевода денег, наигранно улыбается и, кивнув, выходит из камеры, оставив меня один на один с ликующей радостью в груди. Ничего не имею против, ведь теперь в рукаве моём прекрасный козырь в виде прикормленного тюремщика. Спустя, наверное, три минуты выглядываю из камеры, чтобы отыскать удаляющуюся спину Дэйва, но почти моментально кто-то заталкивает меня назад и с хлопком закрывает дверь. Боб просто привык так приветствовать. Закатываю глаза. — Доставай сигареты, — говорит он, — буду щекотать твои нервы. И погнали ко мне. Мы выходим из комнаты, чуть не врезаемся в высокого, лысого молодого парня. Это Белка. Он всегда ходит без футболки, предоставляя шанс всем полюбоваться татуировками. А посмотреть есть на что: кроме двадцати изображений свастик на теле, есть ещё и огромный клоун на правом боку, и слово «урод» на шее. Он типичный арийский брат с поехавшими мозгами, но мы неплохо ладим, благодаря Бобу. — Эй, Белка. На самом деле его зовут Дэвид, но об этом уже мало кто помнит. Ему дали одиннадцать лет за убийство с отягчающими, отсидел он уже девять. За это время сменил множество колоний разных, но везде смог приспособиться, и уже через месяц-два знал, у кого купить наркоту и заточки, с кем надо общаться, а с кем нет, кто продаст травку. Дэвид крутится, как белка в колесе, налаживая связь между Арийскими братьями и другими бандами, отсюда и прозвище, в честь которого он набил татуировку белки на весь затылок. Благо он лысый и всё видно. Хоть и общались мы недолго, Белка никогда не проходил мимо, но сейчас он удаляется, будто ничего и не слышал. Кем этот идиот себя возомнил? Если есть проблемы, почему не высказать их в лицо, к чему эти спектакли? У меня дёргается глаз. Это, блять, неуважительно. — Фрэнк, — спокойно зовёт Боб. — Пошли, оставь его. — Он проигнорировал, — сжимаю кулаки. — Остынь. Разобьёшь ему ебало в другой раз, — он кладёт свою руку поперёк моей груди, останавливая, и тащит в сторону. — Пизда ему, — тихо шиплю. — Именно. Только успокойся. Когда мы доходим до нужной камеры, а у меня внутри плещет лава, садится Боб на стул возле стены и выглядит, мягко говоря, встревоженным. — Это Дэйв был? — киваю. — И как всё прошло? — Как и планировалось. — Надо же, — он вскидывает брови и принимает сигарету из моих рук. — Семь с половиной лет здесь сижу и не получалось, а ты за четыре месяца уже столько дел натворил. — Людей ты неправильных выбирал. В ближайшее время договорюсь с Тефлоном, — по кровати шарю руками в поисках зажигалки. — Но ты вроде не о Дэйве хотел поболтать. — О тебе, — Брайар на мгновение умолкает, — и о твоих проблемах, так что в письме Тефлону можешь добавить ещё один пункт. — Да? — вытаскиваю завалившуюся за бортики кровати зажигалку и подкуриваю. — Проблем могло прибавиться? — Даже больше, чем ты думаешь. Мы недолго курим в тишине, прежде чем Боб начинает разговор снова: — Ты из MS-13(1), я от мексиканцев (2). У нас дружественные отношения между бандами, поэтому помогаю тебе. — Думал это потому, что ты тоже не в восторге от происходящего. — Не перебивай, — нервно бросает он, и я вижу, как это действительно сбило его с толку – он буквально потерял повествования нить. — Суть в том, что те, кто сидит здесь, давно оборвали все связи со своими предыдущими бандами, они отказались от идей, отказались от правил, поэтому никто так не стремится выходить за эти стены. Расплата, все дела. У них теперь новый лидер в лице Уэя и новая банда с совершенно другими законами, даже татухи особые есть. Это очень далеко зашло, но тем не менее… они знали, что вся хуйня, которую ты творил в исправительном центре для подростков, была умышлена. Они знали, что ты стремишься именно сюда по приказу Боссов, чтобы всё разрушить, и хотели защитить свою спокойную, не кровавую жизнь. Поэтому начались торги (3), — он глубоко вдыхает, а у меня в голове клинит. — Какие, нахер, торги? — я поднимаюсь на ноги, чувствуя как спирает дыхание. Боб втягивает воздух сквозь зубы плотно сжатые: — Сексуального характера. Я замираю на месте и смотрю на мужчину пустыми глазами, пока губы растягиваются в улыбке от абсурда совершенного. — Типа… как секс-раба? — уже откровенно смеюсь. — Ну, вроде того, — Боб тоже улыбается и потирает переносицу. — Торги начались задолго до того, как тебя перевели. И это ты ещё не знаешь, кто купил. — В нетерпении узнать имя, — сажусь на кровать. — Жирный Марк. — Серьёзно? Этот ниггер купил меня? И мы засмеялись. Впервые оба засмеялись от усталости, от самой ситуации, от новых фактов. Но только у одного из нас смех больше похож на истерику. — Именно поэтому он припёрся к тебе в первый же день, и всё было бы плохо в твоей жизни, но Уэй поручился. — Поручился? — сажусь за стол и подпираю голову руками. Приступ смеха закончился. — Да, он запретил торги и вообще запретил причинять тебе боль, — Боб докуривает сигарету и громко шмыгает носом. — Взял под свою защиту, а никому не хочется лично отвечать перед Уэем, поэтому торги поутихли. Но… Вчера возобновились. И не то, чтобы это было внезапно. — В смысле? — я роняю голову на стол. Закончится ли когда-нибудь поток необъяснимой херни в моей жизни? — Чисто теоритически Уэй пару дней назад отказался от протектората над тобой, видимо, его заебало всё, что ты творишь. — Может, ты меня купишь? — поднимаю глаза на Боба в надежде. — У меня нет столько денег, — он смеётся. — Марк купил тебя за четыреста семьдесят тысяч. Это бешеные деньги для тюрьмы и не думаю, что в этот раз ценник упадёт. Внутри тут же начинают терзать смешанные чувства: с одной стороны, меня продали как вещь, причём как секс-игрушку какому-то непонятному мужику, но с другой стороны, чёрт возьми, я, правда, так дорого стою? — Хуя бабла готовы скинуть за меня, — закусываю нижнюю губу. — Всем хочется молодого, свежего и нетронутого мяса, — Боб коварно улыбается. — Фу, — меня передёргивает. — Давай не будем забывать, что речь идёт обо мне. А с чего вообще пошла инфа, что Уэй сливается? — пытаюсь говорить серьёзно, но улыбка прорывается сквозь плотно сжатые губы. Какой же я, мать твою, дорогой. — Ну, теперь все должны платить за общение с тобой. — Что? — Что слышал. Это одна из лёгких штрафных мер: с тобой перестанут общаться из-за того, что это платно. Дополнительная статья налога. — Пиздец. То есть… — Да, за нашу милую беседу мне надо будет платить. — Я возмещу. — Забей. — Когда вообще всё это происходит? Тип, почему я вечно не в курсе каких-то торгов или новых указов Уэя? В каких закрытых обществах это происходит? — Обычно в это время ты просто бегаешь где-то и творишь очередную дичь, — буднично говорит Боб и пожимает плечами. — Но хули мне теперь делать? — скрыть отчаянность в голосе сложно слишком. — У тебя один путь: не мешать Уэю. Смысл бороться с системой, если нельзя выиграть? Просто отойди в сторону. — Ты не понимаешь. С Тефлоном был уговор: я убиваю тех парней, попадаю сюда, навожу порядки и всё: он договаривается с нужными людьми и меня выпускают. Мне сидеть двадцать шесть лет. Двадцать шесть, Боб. Я планировал разгрести тут всё года за два-три, не больше. Боже, я сойду с ума, если всё провалится. Двадцать, мать твою, шесть. Эта вся жизнь. Но теперь получается, что если я просто буду делать должное, то меня перестанет защищать этот еблан, и все подряд будут пытаться мне присунуть. А если я не буду делать должное, то меня кинет Тефлон, и я уже никогда отсюда не выйду! — и я почти срываюсь на крик. В глазах темнеет. — Дерьмо, — Боб чешет щеку. — И что будет дальше? — Я не знаю.