Хребет

— Просто держись от него подальше, ладно? — просит Боб.       Проходит месяц. Очень мучительный, необоснованно нервный месяц, когда приходилось ходить, оглядываясь, не лезть на рожон и не высказывать своё мнение, чтобы выжить. Впервые столкнувшись с отчуждением и безграничным одиночеством, впервые прочувствовав работу системы на себе, я оказался не готов к безумию, меня ожидавшему. Параноидальные идеи, навязчивые мысли разрушали уверенность, разрушали личность подобно токсичному яду, сочащемуся медленно по жилам. Но была одна мысль, которая пугала до мурашек, сводила с ума и которую я прятал так глубоко на затворки сознания, чтобы она никогда не всплыла, чтобы не мельтешила перед глазами. Но когда Боб сказал, что торги закончились, и он не знает имя покупателя, она вдруг просто возникла в голове моей. То есть, буквально просто возникла, как лампочка в озарения период, без пускания корней, без взрывов и прочих пафосных описаний. Она просто появилась и теперь не пропадает.       Эта мысль заключается в том, что я, восемнадцатилетний парень, подросток ещё по сути, нахожусь в окружении взрослых мужчин, которые в пару раз выше, крупнее, сильнее и, что важнее всего, сплоченнее. У них в головах одна цель, одна вера и одна правда на всех, всегда они следуют ей. Кто-то из них сжёг тела жертв в лесу на покрышках, кто-то расчленил, кто-то съел даже. И вот с этими людьми, не знающими слова «жалость», я на искренне возвышенных мотивах собирался бороться, этих страшных людей подчинить хотел. В тюрьме, если у тебя нет твёрдых, непоколебимых совершенно взглядов, не прожить – сожрут. И вот здесь неизвестно, чьи взгляды устойчивее: мои, человека прожившего не так много, или их, повидавших так много и сделавших несколько сознательных выборов, приведших за решётку.       И это стало шоком для мозга. Я знал всё это, но не осознавал. Эту истину простейшую пытались вдолбить в меня с самого первого дня запугиваниями, предупреждениями, наказаниями, но я тоже не дурак, поэтому понимал, что стоит их плану воплотиться, как «кукуха» медленно съедет. Я жопу рвал, лишь бы сбежать от этой мысли, лишь бы спрятаться, но она накрыла, и мозги тронулись. Мини-Фрэнка отбросило от пульта управления сознанием, привязало к стулу и заставило наблюдать через экран. Внешне ничего не изменилось, я всё также срал, давился тюремной едой, дрочил, отвернувшись к стене, но ничем не управлял, только со страдающей душой наблюдал, как дни жизни моей проносятся мимо. Когда Тело засыпало, я всё ещё был там с той лишь разницей темноты, будто свет в комнате погасили, когда Тело говорило, я слышал его и других через наушники. Приказы мои ничего не значили, желания не были услышаны, и виделся лишь один вариант – убить Тело. Помню, как трясущиеся руки пытались открутить решётку вентиляции, достать заточку, спрятанную там, и самое страшное, что я видел, как руки прикасаются к решётке, но не чувствовал прикосновений, не ощущал холодный металл подушечками пальцев. — Что с тобой происходит?       Тело не любило говорить с кем-либо, Тело или то, что им управляло, хотело защитить психику, больше ничего нужно не было. Оно избегало ссор и драк, с каменным лицом реагируя на дерьмовые оскорбления и выпады, пока я внутри орал оторвать паскуде яйца. Оно не следовало правилам, но и не стремилось демонстративно нарушить их, вызвав очередную волну ненависти, оно просто жило, делая меня бессильным изнутри. Долгими, изнурительными часами я рассматривал руки свои, потому что через экран было видно только их. По-моему, нарисовать отпечаток пальца уже могу по памяти в мельчайших подробностях.       И, как бы я не хотел вырваться и надавать по ебалу себе в первую очередь, а потом каждому из заключённых, политика сниженной агрессивности дала результаты: Уэй снял, под конец месяца, денежное наказание за общение (в том смысле, что дружеское, ведь стёб и доёбы не входили в его понятие общения), преступники стали меньше коситься в сторону мою, да и вообще стоило «мне» перестать выёбываться, как всё в крыле наладилось. — Хорошо ведёшь себя, Шкет, — одобрительно похлопывая по плечу, произносит Марк.       А потом пошёл второй месяц, и я просто подумал, в очередной раз рассматривая пальцы, о том, какого хрена происходит. Давно ли страх вытеснил гордость, сдавливая её шею в попытках придушить? И стало стыдно за себя, ведь не такого человека хотелось видеть по утрам в зеркале. Где был бы я, если бы при каждой угрозе жизни сбегал, пряча голову в песок? Кем был бы я, если бы менял свои убеждения при щелчку пальцев угодных людей? Принял бы Тефлон к себе такого размазню? Нет. Это единственный ответ на бессметное количество вопросов, в голове крутившихся. Тефлон заметил меня совсем пацаном, который харкнул на его ботинки и послал нахуй, даже имея, хоть и смутное, но представление о том, что это за человек.       Крепко сжав кулак, я вытер сопли и стремился доказать, что готов вернуться, что нормальный план имеется и под силу справиться со всем, но это не было простым действием. Мне было необходимо иметь возможность высказать многое братве, необходимо почувствовать, как рвётся кожа на костяшках после удара по лицам ублюдков. Я искренне желал этого, но впереди ждала самая сложная битва. С самим собой.       Почти не помню, как прошёл этот месяц, потому что меня бросало из крайности в крайность, из пылкого жара гнева и бесконечную холодность спокойствия. Я боролся с самим собой за право жить, видеть и чувствовать, ведь ничего не сводит с ума больше, чем отсутствие контроля над собственной жизнью, когда каждый гребанный день приходится просто наблюдать, выполняя механические движения. При этом подлая мысль о том, что ты совершенно не можешь повлиять на происходящее, от тебя ничего не зависит, долбится где-то на подкорке… руки опускаются. Окружающий мир теряет смысл и чертово бессилие гнетёт, сжирая изнутри, оно буквально выжигает дыру в груди, делая из человека жестокую бессердечную тварь. Но на самом деле он просто сходит с ума от бессилия собственного.       Стремление подходить под чьи-то параметры, желание из кожи вон лезть, но заполучить одобрение, просто чтобы приспособиться и жить спокойно по принципу «если я никого не трогаю, то и меня не тронут, наверное», – всё это чертовски отягощает. Зачем? Зачем так жить, получая чьё-то обоссаное одобрение? Они не хотят бороться с системой, потому что проще сидеть и говорить об этом, проще жалеть себя и злиться на несправедливость власти, судьбы, Бога. Они смотрят на сражающихся смельчаков, как на безумцев и с гордой рожей крутят пальцем у виска, ведь «у них всё равно не получится, их слишком мало», позабыв о том, что их собственная помощь была бы очень кстати этой жалкой кучке людей, пытающихся, рискуя всем, изменить правила игры. И, когда затея рушится и смельчаки терпят поражение, эти люди с надменными теперь уже лицам говорят, что были правы – систему не сломать. Но прогнившая система держится лишь на идиотах, неготовых разделить ответственность за поражение или радость победы, неготовых встать и громко заявить о себе или хотя бы поддержать рискнувших. Это как орать на каждом углу об угнетении прав в стране, но вместо того, чтобы бороться, рисковать, брать ответственность и навести, наконец, порядок у себя, с жадностью и усладой смотреть на другие страны и мечтать свалить.       Я не приверженец такой стратегии: если что-то не устраивает, не стану бежать или, что ещё хуже, причитать, запрятавшись где-нибудь, винить кого-то, кроме себя, или желать одобрения, подстроившись под общество и, по сути, изменив себе. Нет. Так поступают слабаки. Костьми лягу, землю жрать буду, ноги и руки в кровь сотру, но добьюсь своего, добьюсь, чтобы было по-человечески. Это место, в котором мне предстоит жить, и оно должно быть комфортным. — Рад, что наши встречи помогают, — чуть улыбаясь, произносит Садовник, пока мозги мои плющатся.       К началу третьего месяца нервная система дала тихонько сбой, потому что чертово напряжение выматывало сильнее всего. Но затем я просто… выдохнул. И морально, и физически. Мир в одно мгновение замер, а потом завертелся в совершенно ином направлении. Смог дышать, смог думать, и однажды, когда голос строгий тюремщика объявлял в коридоре общем о подъеме, я открыл глаза. Просто проснулся. Без экрана и наушников, непривязанным к стулу и не наблюдавшим утекающие дни в темноте. Это снова был я, моё сознание.       Пару часов на осознание и приход в себя, потому что привычка самостоятельно разбираться с мыслями буйными за эти долгие недели исчезла. Сотни фраз, сотни лиц и столько же событий вдруг хлынули огромной волной, диким потоком информации, блокируя работу разума. Слова, обрывки недослушанных диалогов, оскорбления, миллион голосов, разрывающих меня на части.       И я вдруг нахожу себя сидящим в дальнем углу комнаты, за кроватью, где никто из проходящих мимо скорее всего не заметит, чуть поджав ноги. Левой рукой размазав кровь по лицу, хватаюсь за голову, медленно раскачиваясь из стороны в сторону в ничтожных попытках прийти в себя, пока от характерной вмятины в стене отламываются мелкие куски шпаклёвки. Костяшки огнём боли яркой горят, но я словно не замечаю, будто есть в мире вещи в важнее этого недоразумения, но в голове абсолютно пусто. В горле встаёт ком и на мгновение кажется будто слёзы подкатывают к глазам, совершенно не понимаю, что происходит. Я готов ещё раз вмазать по стене, лишь бы вернуться в нормальное состояние, в рабочее состояние, потому что боль – единственное, что держит в узде, мой личный якорь. Но как бы я не хватался за него, красные пятна всё ещё застилают глаза.       Наугад легко подхватываю полотенце из шкафа и, опустив голову вниз, чтобы никого нахер не видеть, спокойно иду прямиком к душу. До отбоя час, у меня есть немного времени. Внутренне радуюсь отсутствию людей в душевых, быстро снимаю бельё и выкручиваю вентиль холодной воды на полную мощность. Вообще, в тюрьмах душ совместный и по расписанию, но здесь полная свобода и всем до пизды традиционные правила, когда есть свои собственные. После быстрого душа, целью которого было больше успокоиться, чем помыться, надеваю только штаны и хмурюсь, потому что в кладовой неподалёку начинается какая-то бешеная возня.       Замираю, чуть различая доносящиеся из комнатки маты, и наклоняю голову в бок, щуря глаза. Я, как ёбаный воин, стою на распутье в полнейших непонятках: оставить всё как есть и с миром уйти на боковую, или нажить очередную кучу проблем, но влезть в чужие дела. Ответ как-то сам собой появляется уже после того, как отбрасываю полотенце на скамью и быстрым шагом иду к кладовой, в которой быть никого не должно, тем более так поздно.       Вспотевшей ладонью осторожно открываю дверь, предварительно заглянув внутрь и найдя там Пулю, кента с которым пару раз пересекались. Он стоит на коленях со связанными перед собой руками и с опухшим от синяков лицом. Рядом, о чём-то рассуждая и посмеиваясь, стоят двое тюремщиков из разряда «элитных». Вижу, что Пуля меня заметил, но виду не подал, смиренно опустив голову и будто понимая, что помогать не стану. Он уже еле держится даже на коленях, его всё время ведёт влево, глаза чуть закрыты. У одного из тюремщиков, стоящих ко мне спиной, замечаю оружие, попутно понимая, от кого надо избавиться в первую очередь.       Снимаю кросы, оставаясь в одних носках, чтобы издавать меньше шума, и захожу в комнату, а адреналин так и хлещет в крови, подливая масло в огонь, где мучительно сгорает моя нервная система. А дальше всё быстро происходит в лучших традициях кино, правда, большую часть закрыла красная пелена на глазах. Но я точно помню, насколько сильно впечатал голову тюремщика с оружием в стену, а затем ещё пару раз ударил по лицу тяжелой металлической деталью от, видимо, сломанного душа, пока тот не осел на пол. Его товарищ опомнился довольно быстро и успел надавать мне сочных пиздюлей, пока в драку не вмешался Пуля, наглядно продемонстрировав, почему именно нельзя связывать руки у людей перед собой. Он перекинул свои связанные запястья через шею тюремщика, начав душить с особым остервенением, и, когда тот немного ослабел от нехватки воздуха, легко и в какой-то степени грациозно пережал ему пальцами сонную артерию. — Ёбни ему ещё пару раз этой штуковиной, — хрипит Пуля, указывая пальцем на второго тюремщика и деталь от душа, — чтоб не встал. — Так он не сдох? — удивлённо спрашиваю, вытягивая ноги и тяжело дыша. Радоваться этой новости или нет другой вопрос. — Не-а, — коротко отвечает мужчина и откидывает голову назад. — Поспит немного.       Мы просидели так несколько минут. Пуля пристроился возле стены и о чём-то усиленно размышлял, а мне не хотелось мешать, хотелось отдышаться. Область живота и паха нещадно болела от полученных ударов тяжёлым армейским сапогом, так что я просто лежал рядом с вырубленными охранниками, бессмысленно таращась в потолок.       Пуля неплохой мужик, умеющий держать язык за зубами. Не знаю ни статьи, ни срока. — Почему? — и он вкладывает в это больше, чем может показаться изначально.       Дело в том, что Пуля мексиканец, я – белый. Это не было бы большой проблемой на воле или в других тюрьмах, но здесь… даже боюсь представить, к чему наш кратковременный союз может привести. — В одной упряжке. — Так не поступают. Не здесь, — опять хрипит из дальнего угла Пуля. — Наши упряжки разные по цветам. — Если твоя упряжка не цвета монохромной радуги, то всё в порядке. — У тебя будут проблемы, — мужчина поворачивает голову и открывает, наконец, глаза. — Из-за этих, — и он презрительно толкает одного из тюремщиков грязной подошвой кроссовка в бок. — Да пора бы, — посмеиваюсь. — В смысле? — хмурится мужчина. — Ну, я уже третий месяц живу спокойно. Даже неправильно как-то. — Да, — в шутку поддерживает Пуля и широко улыбается. Он уважаемый зэк, и я это знаю. Под ним почти все мексиканцы ходят. Он вроде главаря у них. — Что-то ты растерял форму. Благодарю, кстати. Ты первый, кто рискнул отпиздить «верхов» на моей памяти. — Да без проблем, обращайся. Я каждые выходные защищаю кого-нибудь, — пытаюсь отшутиться, пока живот сводит от боли. — Ты, — как-то осторожно начинает он, — если проблемы какие нарисуются или обижать кто будет, заходи. Я уверен, ты и сам всех обидеть можешь, — усмехаясь, Пуля кивает на двух тюремщиков, — но, мало ли. В знак благодарности за сегодняшнее. — Понял.       У меня теперь есть авторитетная, весомая «крыша» над головой, которая, так или иначе, не спасёт меня от начальника тюрьмы. И улыбка с губ пропадает сама собой стоит лишь подумать об этом, и яйца почти болезненно сжимаются при воспоминании о холодном металле электрошокера между ног. — А за что тебя? — Приходи завтра. Чаю выпьем хорошего – жена с воли передала, да побазарим за жизнь, там и расскажу.       И мне казалось, что я готов к тому, что наступит дальше, готов к наказанию, готов к «общественной» реакции обитателей местных, но это было не так.