Совсем не мечта!

      Пальцы без устали стучали по клавиатуре. Я уже давно так наловчился, что мог печатать, не смотря ни на клавиатуру, ни на монитор, и со стороны, вероятно, выглядел пугающе: с закрытыми глазами набирал текст — как незрячий, играющий на пианино. Все было бы замечательно, если бы пара пытливых глаз не следила за мной с таким активным усердием, что я практически ощущал скольжение взгляда Антона. Но, надо отдать ему должное, за все прошедшее время мальчишка ни разу меня не отвлек. Он будто бы и не дышал вовсе. И если бы я не помнил, как впустил его в «рабочий кабинет» перед началом, то и не понял бы, что он здесь.       В правом запястье что-то весьма болезненно стрельнуло, и я наконец остановился. Открывать глаза было больно: монитор выжигал их как маленькое жидкокристаллическое солнце.       — Можно говорить? — шепотом спросил Антон.       — Да. Что?       — Это… было потрясающе.       — Что?.. — не поверил я своим ушам.       — Я никогда не видел чтобы кто-то так писал! Ты будто на пианино играешь, когда закрываешь глаза.       Я не двигался. Не мог. Я смотрел на это наглое восхищенное мною лицо и никак не мог отделаться от мысли, что своенравный мальчишка накрепко засел в моей голове…       — Что? — нетерпеливо произнес он.       — Жду, когда снова зарядишь мне по яйцам. Или не заслужил?       — Ты все еще дуешься за тот случай? — фыркнул он, поднимаясь с дивана.       — Было больно! — по-детски оправдался я. — Меня били за всю жизнь до тебя всего дважды!       — По яйцам?       — Да почему по яйцам?! Вообще! Всего дважды, и то в детстве! Тетка — по рукам, когда у незнакомки булку взял, и бабка — по лицу, когда белого плюшевого медведя искупал в ржавой ванночке с дождевой водой. Все!..       — Грустное детство, — успел вставить он свои пять копеек.       — …Ты же за короткий промежуток времени ударил меня дважды — и оба раза было чертовски больно! Да что за хрень с тобой?! Зачем вообще руки — и ноги! — распускать? Словами не выразить отношение? Ты что, животное?       — Иногда иначе беды не избежать, — влет ответил он, посмурнев. Если бы мы были в мультфильме, над его головой собрались бы грозовые тучи. Впервые моя врожденная проницательность заработала в его присутствии, и я ясно увидел проблему:       — От кого ты отбивался, Антон?       Кажется, над его светлой макушкой сверкнула молния. Значит, я попал в яблочко. Посверлив меня гневным взглядом, он как-то неестественно кашлянул и спрятался за отложенной ранее мангой.       — Что, теперь я тебя сломал? — закусив мизинец, полюбопытствовал я.       — Да, и мы квиты. Так что можешь оставить эту тему.       — Разбежался! Ты до правды докопался, я тоже хочу. Рассказывай.       — Это игра для тебя? — повысил голос он, вновь швыряясь книгой. Черт, да сколько же можно бросать мое добро?!       — А для тебя это не была тогда попытка утереть мне нос?       И снова верный ход с моей стороны. Нехотя мальчишка прикусил язык. Если бы у него под боком была еще какая-нибудь моя вещь, она бы точно полетела в меня. Но книги рядом с ним закончились, поэтому он бойко зарядил мне носком тапка по ноге. Мне еще повезло, что это был мягкий тряпочный тапок, а не остроносый ботинок.       — Вот про это я и говорю! Что это только что было? Я заслужил, чтобы ты меня лупил?       — Да!       — Отлично! Чем? — Я вскочил на ноги, компьютерное кресло отъехало к окну и глухо ударилось о батарею.       — Творчеством своим!       — Да что мои книги тебе сделали? Ты же сам признаешь, что они тебе нравятся!       — Да, нравятся! Ненавижу их!       — Не слишком ли широкий спектр эмоций к одному и тому же предмету?!       Он еще раз попытался меня пнуть, но я сумел ударить его ногу своей раньше.       — Хватит меня бить! — рыкнул я. — Что за детский сад?! Я — взрослый мужик, почему должен терпеть такое неуважение от истеричного ребенка?!       — А почему я должен каждый день страдать из-за твоих идиотских книг?! С какой стати обязан всякий новый день отбиваться от придурков, обзывающих меня педиком и унижающих всевозможными способами?! Если бы не было твоих гребаных книг и тебя самого, не было бы и всего этого!       — Почему?! — не сбавляя громкости и резкости, выкрикнул я. Внутри больше не кипела злость. Я не ощущая больше ни обиды, ни гнева по отношению к этому ребенку, решившемуся наконец на исповедь. Но обязан был ему подыграть.       — Потому что они мне нравятся, будь они неладны! Даже это выражение я узнал от тебя, не будучи с тобой знакомым! Я разговариваю как идиот, фразами, которые только в книгах и встретишь! Настолько сильно я старался стать похожим на тебя! На твоих персонажей! А ты и в реальности такой! — от бессильной ярости Антон всплеснул руками и до треска ткани сжал диванную подушку под собой.       Я не был уверен, что имею право и дальше его пытать. Спектакль окончен: я больше не буду кричать и пытаться разговорить его. Испуганный своей собственной откровенностью мальчишка с беспомощной обидой в глазах смотрел на меня снизу вверх, и я не придумал ничего лучше, чем опуститься одним коленом на диван рядом с ним и заключить его в объятия.       В ушах стоял шум, сердце колотилось сбито, чуть с опаской. Я ждал удара, толчка, щипка, укуса — чего угодно, сулящего мне боль, но никак не того, что он обнимет меня в ответ. Он спрятал нос под воротник моей рубашки. Хрупкие пальцы слегка подрагивали от волнения, касаясь моей спины. Я не знаю, сколько мы с ним так просидели. У меня дико болели ноги и спина, ему тоже, однозначно, было неудобно — под таким-то углом, — но никто не подавал виду и не спешил разрывать объятия.       По квартире пронеслась трель дверного звонка. В тот момент я люто возненавидел этот звук… По манере прерывания музыкальной экзекуции не трудно было догадаться, кто пришел.       — Надо открыть дверь, — тихо проговорил я, чувствуя, как он вздрагивает в моих руках, стоило полушепоту коснуться его уха.       Мы далеко не сразу отпустили друг друга: хотелось выиграть хоть одну лишнюю секунду, чтобы не терять это всеобъемлющее тепло… Но хороший старший брат во мне просто не мог позволить Лизе стоять на лестничной клетке. Было чертовски неловко выпускать его из кольца рук, оставлять в полном раздрае на пустом диване в темной комнате. Чем ближе я подходил к входной двери, тем дальше мы становились с ним друг для друга. Когда я впустил Лизу в квартиру, мы с Антоном снова были чужими.