Глава 11
8 апреля 2018 г., 23:38
Застегивая пальто и выходя из ресторана в полном одиночестве, я знал, что больше туда не вернусь: нашу эмоциональную ссору в конце слышали все посетители и персонал, работающий в зале, а на совершеннолетнего Антон внешне не шибко тянет. Если заявлюсь сюда, в следующий раз меня могут уже ждать разодетые в форму блюстители закона с суровыми минами на лицах… Когда я был ребенком, меня прельщала перспектива быть преступником — известным вором или киллером на худой конец. Но становиться сексуальным преступником я не стремился никогда. Как все обернулось…
Стоило мне спуститься с крылечка ресторана, как что-то с силой врезалось мне в ногу пониже колена, и я упал плашмя на тротуар, ободрав о сухой асфальт ладони. Чудом не приложился еще и головой! Справа от меня на подоконнике ресторана сидел Антон. Из окна за его спиной струился белый яркий свет, оттеняющий его абсолютно темное настроение. Будучи в окружении света погруженным в темноту, Антон был как никогда похож на озлобленного демона, но, присмотревшись, я не заметил в чертах его лица ни обиды, ни злости — только вязкую вселенскую тоску. Он подпирал голову правой рукой, поставив локоть на колено. Левую кисть он держал как-то странно, неестественно развернув ладонью к себе.
— Ты не ушел, — наблюдательно подметил я, продолжая лежать левой щекой на асфальте.
— Да, решил не тратить время, — спокойно, словно никакого скандала и не было, проговорил он. — Я мог сбежать: мы бы не виделись три дня, потом ты, не выдержав, заявился бы снова ко мне домой, мы бы помирились и опять бы общались ровно до следующей грандиозной ссоры.
— Как много «бы», — вздохнул я. Рядом со своим лицом я заметил чей-то обслюнявленный окурок и поторопился подняться с тротуара. Ободранные ладони припекало, но в данный момент меня больше заботил Антон: — Что с левой рукой?
Он приподнял кисть, стараясь лишний раз не двигать пальцами, взглянул на нее и позволил ей снова обмякнуть.
— Слегка порезался, когда бокал лопнул.
Без лишних слов я подал ему руку. Какое-то время он медлил, виновато разглядывая выступающие из моих ссадин мелкие капли крови, но все же встал с подоконника и протянул свою левую руку ладонью вверх. В свете уличного фонаря я смог рассмотреть его рану: она была неглубока, но в крайне неудачном месте — каждое малейшее движение пальцев будет отдавать резкой болью, пока рана полностью не зарастет. Хорошо, что рука левая… хотя, постой-ка…
— Ты левша? — спросил я, не выпуская из пальцев его ладонь. — В первую нашу встречу ты ударил меня левой рукой.
— Не совсем левша. Я амбидекстр.
— Значит, можешь лупить меня и правой, и левой рукой — какое разнообразие!
Он улыбнулся, но тоска его никуда не делась. Заметив, что из окон ресторана на нас бросают встревоженные взгляды посетители, я предложил Антону пройтись. Миновав перекресток, мы ступили на тропку, ведущую через плохо освещенный парк. Над нашими головами смыкались переплетения черных на фоне темно-фиолетового неба ветвей, шумела летняя листва, изредка проносились небольшие, но чрезвычайно стремительные громкие птицы. Стена из деревьев глушила шумы улиц, ограняющих этот кусочек природы, застрявший среди многоэтажных каменных махин, машин и светофоров. Под ногами шумели мелкие камни и пропитанный грязью песок — невероятно умиротворяющий звук, если идти, как мы, не спеша. Как только я сунул руки в карманы брюк, Антон взял меня под руку, осторожно перевесив больную левую кисть через мое правое запястье. Я постарался идти ровнее, чтобы лишний раз его не трясти, но попасть в его шаг все никак не получалось.
— Куда мы идем? — спросил он без особого интереса. Кажется, так же, как и для меня, сейчас путь был для него важнее точки назначения.
— Ко мне домой: обработать твою рану. И мои ссадины тоже.
— Прости за них… — как-то уж слишком тихо произнес он, фокусируясь на совершенно ничем не примечательной урне справа.
— Я заслужил. Да и это я должен извиняться за то, что ляпнул в ресторане, не подумав. Язык мой — враг мой…
— Я, только когда вышел, понял, почему ты это сказал.
— И поэтому решил меня дождаться?
Антон кивнул, набирая в грудь как можно больше свежего вечернего воздуха. Со стороны мы наверняка выглядели как пожилая супружеская пара, коротающая вечерок за совместной прогулкой с вплетениями теплой ностальгии.
— Ты ведь испугался, что я изощряюсь над кем-нибудь еще? — проницательно блеснул глазами в сумерках Антон.
— Мне не нравится слово «испугался», — поморщился я, ничуть не отрицая его правоту. — Я… пару дней назад, когда ты заснул у меня на диване, я сунул нос не в свое дело и прочел письмо, которое было в твоем пиджаке.
Антон в недоумении остановился. Мне пришлось тоже, чтобы не сломать ему руку.
— Письмо?..
— Да, написанное на блокнотном листе. «Мой дорогой А.» или как-то так…
Его лицо просветлело, он кивнул и коротко рассмеялся. Ну вот, значит, в чем-то еще я допустил глупую, сбивающую меня же самого с толку ошибку…
— Засунь руку мне под куртку — туда, где нашел письмо, — попросил он. — У меня ведь рука ранена…
Я послушно расстегнул до конца молнию его светлой легкой куртки и коснулся хлопковой рубашки на его груди.
— Здесь… нет кармана, — отрапортовал я, все еще скользя пальцами по приятной на ощупь ткани. Случайно пройдя ладонью по его соску, я хотел вернуться и проделать весь путь еще раз…
— А я про карман ничего и не говорил, — кокетливо усмехнулся он. — На то письмо, про которое ты упомянул, мне ответили…
Я потускнел, опуская греющуюся в тепле его тела руку. Значит, все-таки его написал сам Антон… кому-то…
— Хочешь угадать, что написал под моим признанием «получатель»?
— Не очень, если честно… — глотая боль, сказал я.
— Он написал мне «зачтено», — весело поделился Антон.
«За…чтено»?.. Я поднял на него глаза, абсолютно ничего не понимая.
— У нас в качестве дополнительных занятий ввели двухнедельные психологические тренинги, и психолог дал всем задание написать письмо самим себе, чтобы состоялся внутренний диалог. Написать в виде любовного письма. Ты приревновал меня ко мне же, гений.
Я стоял, не меняясь в лице. Любая эмоция, пропущенная наружу, стала бы автоматическим признанием моей необъятной глупости. Упорно отказываясь признаваться даже самому себе в очевидном, я потащил Антона дальше через парк, игнорируя его тихий смех и самодовольную улыбку, сверкающую при приближении к редким фонарям.
Впервые я был счастлив, чувствуя себя полнейшим идиотом…
***
— Ну, вот и готово! — Я бережно прошелся пальцами по краям большого квадратного пластыря, покрывающего рану Антона, и убрал антисептик в прозрачную пластиковую коробку, заменяющую мне аптечку. — Надо торопиться, уже поздно. Отведу тебя домой, пока твой отец не сошел с ума от беспокойства. Антон не спешил подниматься с барного стула. Изучающе разглядывая пластырь, он произнес: — Я бы хотел остаться. У тебя. На ночь. Или я буду мешать? — Не сказал бы, что мне по душе эта идея, — деликатно попытался я выразить мысль, пряча аптечку в верхний кухонный шкафчик. — У меня здесь, так уж получилось, совершенно нет замков на внутренних дверях… — Ты опасаешься, что я что-нибудь тебе сделаю? — скептически поднял брови Антон, посмеиваясь. — У меня рука порезана — как я смогу? — Ты сам признался, что амбидекстр. К тому же, поход в ресторан уже доказал, что для «ухаживаний» руки тебе не нужны! Антон рассмеялся, и на пару секунд я замер, с глупой улыбкой вслушиваясь в его смех… — Ладно, — как обычно сдался я. — На улице непроглядная темень, так что, оставшись дома, мы оба здоровее будем. Только предупреди отца, чтобы он тебя потом с собаками по всему городу не искал. Абсолютно удовлетворенный таким стечением обстоятельств, Антон выудил из кармана джинсов мобильник, и пальцы его здоровой руки забегали по сенсорному экрану. — Я бы перекусил, — добавил он, прикладывая телефон к уху. Мда, ужин в ресторане не слишком задался: добрую половину заказа мы бросили, разругавшись. Пока я делал бутерброды из белого хлеба, ветчины и свежих помидоров, Антон дозвонился до Влада: — Да, все в порядке. Сегодня я заночую у друга… Да, у него… — с нотками раздражения подтвердил он. — Хорошо… — Антон отнял трубку от уха и протянул ее мне: — Он хочет тебе что-то сказать. Удивившись лишь самую малость, я отложил кухонный нож и взял телефон. — Слушаю, — отозвался я. Голос Влада был тих, но предельно четок: — Здравствуй, Марк. Я надеюсь, ты понимаешь, что если обидишь его, я с тебя шкуру спущу? — Он не пытался меня запугать, в его словах не было ни толики агрессии — она была ему не нужна. Одного его обещания расплаты уже было достаточно. — При всем моем уважении, Вы не успеете это сделать. Потому что если я его обижу, он с меня шкуру спустит. Кажется, мой ответ его вполне убедил, потому что Влад попрощался и, не дожидаясь моей заключительной реплики, повесил трубку. Пожав плечами, я вернул мобильный Антону и продолжил готовку.***
Выйдя из ванной в синей пижаме, которая, как и любая моя одежда, была несколько ему велика, Антон завернул в спальню, где я уже заканчивал стелить ему постель. — С какой стороны ты спишь? — спросил он, осматривая широкую двуспальную кровать с горизонтальными деревянными рейками в изголовье. — А какая разница? — Мне же нужно знать, с какой стороны ложиться. Я позволил себе смешок, чем вызвал у Антона новую волну раздражения. — Я не буду спать с тобой в одной постели, — пояснил я, забирая одну из пухлых подушек. — Я буду спать на диване в «мастерской». — А почему я не могу спать на диване? — Потому что мне захотелось отдать гостю лучшее спальное место. Думаешь, тебе будет удобнее с твоей раненой рукой спать на диване? — Да, — мгновенно ответил он, поставив меня окончательно в тупик. — Ну… ладно, тогда я буду спать здесь, а тебе постелю на диване… — Нет. — Что значит «нет»?! Определись уже наконец, чего ты хочешь! — Я хочу спать с тобой, — приказным тоном сказал Антон, выдирая у меня из рук подушку и бросая ее обратно на кровать. — А почему я должен подчиняться? Антон посмотрел на меня как на ребенка, пытающегося отстоять фантом самостоятельности в семь лет. — Ты считаешь, у меня нет рычага давления на тебя? — Передо мной больше не стоял настырный шестнадцатилетний мальчишка. Передо мною был коварный интриган и беспринципный шантажист! — Когда вернусь домой, я ведь должен буду что-то рассказать отцу, как провел время, например. — То есть либо я делаю все, как ты мне приказываешь, либо ты на кукле покажешь папочке, где плохой дядя Марк тебя трогал? — Нет, я ведь не подлый. Но ты этого боишься, а я хочу спать с тобой, так что приходится исполнять роль плохого парня. С минуту мы играли в суровые гляделки, и я, естественно, проиграл. Безуспешно сдержав полный психологической усталости вздох, я пошел в сторону коридора. — Эй! Ты куда?! — сердито выкрикнул Антон, бросаясь следом. — Господи ты Боже мой! Свет выключить! Ляг ты уже в постель! Спальню он не покинул, так что, кажется, хотя бы одну мою настоятельную просьбу он выполнил. Уже что-то. Когда свет во всей квартире был погашен, я вернулся в спальню. Бледный, будто бы призрачный свет, просачиваясь сквозь тюль, лениво освещал кровать и матовый бельевой шкаф за ней. Антон, закутавшись в тонкое, летнее одеяло, точь-в-точь куколка в кокон, занял половину кровати ближе к шкафу. Забавно: я ведь так и не ответил на его вопрос, но он безошибочно выбрал правильную сторону кровати — я всегда сплю ближе к окну. Кусочек темного неба за стеклом меня успокаивает и помогает скорее уснуть. Перед тем, как лечь, я приоткрыл стеклопакет, и достаточно прохладный летний ветер загулял по спальне. В этом поступке был чистый расчет: если в комнате будет холодно, я вряд ли раскроюсь во сне и, возможно, укрытым, буду в большей безопасности рядом с этим неуемным сорванцом. Только когда подушка коснулась моей головы, я прочувствовал, насколько за этот сумасшедший день устал. Ныли ноги, спина и поясница. Болели ободранные об асфальт ладони. Все еще ощутимо пощипывали глаза после вишневого сока. Я лежал на спине, раскинув руки в стороны, насколько это позволяла мне моя половина кровати, и погружался все глубже в этот вихрь боли и иных столь же неприятных ощущений. Мне не было так плохо, когда я был один. Когда в моей жизни не было его. Я не ходил по ресторанам, я не гулял в парках чаще раза в пару-тройку месяцев. В мою квартиру заходила только Лизка и изредка родители, проверяя, не умер ли я, погребенный под собственными гомо-творениями. И я был… счастлив?.. Справа сверток активно заворочался, и, повернувшись ко мне лицом, Антон положил голову на мое плечо, а здоровой рукой обхватил торс поверх белой спальной футболки. Всем телом он тесно прижимался к моему правому боку, и это тепло казалось родным и ободряющим. Раньше я никогда не ощущал девушек так же. Их проявления нормальной, вполне здоровой привязанности ко мне всегда раздражали, казались наигранными, направленными лишь на то, чтобы подчинить меня и лишить свободы выбора. Глупо. Ведь этот ребенок в открытую раздает приказы и веревки из меня вьет, а я не чувствую ни малейшего желания сопротивляться. Ну, разве что самую малость, чтобы он совсем уж не сел мне на шею. Оторвавшись от ночного неба, замутненного развевающимся на ветру тюлем, я взглянул на умиротворенное лицо Антона. Я не знал, точно ли он сейчас спит, но желание сделать задуманное было слишком сильно. Нежно коснувшись его щеки и слегка приподняв лицо, я придвинулся к его губам. Вот-вот… Все звуки в левом ухе одномоментно прогремели мощным взрывом, и моя голова упала обратно на подушку. Шум из открытого окна слышался приглушенно, как если бы я слушал, находясь под водой. Вдобавок раздавался назойливый звон. Я дезориентировано глядел в потолок, пытаясь сообразить, что случилось, когда надо мной нависло встревоженное лицо Антона. Справа я слышал по-прежнему хорошо, так что его извинения были вполне четкими. Звон постепенно затих, но левое ухо ощущалось полностью онемевшим. — Что… ты сделал? — больше из интереса, чем из обиды спросил я. — Я хотел пощечину тебе дать. Промахнулся в темноте. Ты как вообще?! — Я?.. — Я попытался приподняться, но сильное головокружение заставило меня лечь обратно. — Как-то не очень… Но не смертельно. Почему ты вообще это сделал? Антон вспыхнул — этот румянец я заметил даже в полутьме. — Я не хочу целоваться. Это так странно?.. — Словом «странно» можно описать все наше знакомство. Но меня это не особо волнует, я просто пытаюсь понять. Неужто тебе проще мой член в рот взять, чем позволить мне тебя поцеловать? В чем вообще может быть причина подобного? Он отклонился от меня и сел поверх одеяла, обнимая колени. — Минет проще поцелуя, — вполголоса поделился накипевшим он. — Чтобы сделать минет, много способностей не надо: просто повторяешь то, что видел в порно, и делов-то. Когда целуешься… ты ведь не один все делаешь. Это как танец, в котором нужно не только понимать, что и как делать, но и взаимодействовать с партнером постоянно, каждую секунду движения… знать, что он собирается сделать и чего ждет от тебя… Кажется, я понимал и то, о чем он говорил, и то, что скрывал за всеми этими весьма правдивыми словами. Головокружение, как и все прочие последствия меткого удара в ухо, полностью прошло. Приподнявшись, я аккуратно развел его руки и заставил Антона лечь, прижимая на всякий случай его запястья к подушке и нависая над ним. Он смотрел мне в глаза с испугом и волнением, прекрасно осознавая, какую черту я собираюсь помочь ему преодолеть. — Поцелуи не так сложны, как кажется, — сказал я, наклоняясь ближе и вскользь касаясь своими губами его. — Просто делай то же, что и я… Он еле заметно кивнул, борясь с мандражом. Улыбнувшись его обворожительной неопытности, я мягко захватил его нижнюю губу своими губами. Вздрогнув и даже едва слышно застонав, Антон нерешительно ответил на поцелуй. На свой первый настоящий поцелуй. — Хорошо получилось, — шепотом похвалил его я, и, кажется, волнение ненадолго отпустило его. Держать его руки больше не было смысла, и я зарылся пальцами в его шелковистые волосы. — А теперь поцелуй повзрослее… Ты медленно приоткроешь рот и оближешь мой язык… — Звучит сложно… — выдохнул Антон, тяжело дыша. Его сердце билось так интенсивно, что рубашка на груди вздрагивала от каждого удара. — Отнюдь, — заверил его я, вновь припадая к его губам. Новый мелодичный, полный смущения стон, и он послушно впустил мой язык, касаясь его своим. Обеими руками он обхватил меня за шею, морщась от резкой боли под пластырем, но не разрывая поцелуй. В эту ночь мы практически не спали. Оставшиеся пару часов до рассвета мы никак не могли оторваться, целуясь и просто касаясь друг друга: перебирая пряди волос, проходясь пальцами по щекам, шее, ключицам, спине и бокам, сжимая плечи и предплечья, чтобы прочувствовать другого человека, стать еще ближе. Ничего сексуального не приходило на ум: все происходящее виделось куда интимнее, и пошлость бы только разрушила то, к чему мы с таким трудом наконец-то пришли.
