Совсем не мечта!

      Я несся по коридору школы с небольшой спортивной сумкой в руке. Расстегнутое летнее пальто зловеще развевалось. Выражение лица, объятое неприкрытой злостью, заставляло детей шарахаться от меня в разные стороны. Если бы на меня наткнулся школьный охранник, то точно повалил бы на пол и заломил руки, решив, что я намереваюсь взорвать эту школу ко всем чертям! Собственно, примерно так я себя в тот момент и ощущал!       В кармане затрезвонил телефон, я принял вызов и гаркнул: «ДА!» — вздрогнувшая от моего рыка старшеклассница, мирно отдыхающая у окна слева, рассыпала по подоконнику леденцы. Дверь справа распахнулась, и ко мне подбежала Лизка, протягивая руки к сумке.       — Что за идиотизм?! — прокричал я, вручая ей «посылку». — Почему я должен приносить тебе забытую форму, если у твоей матери есть машина?! Я битых три часа добирался сначала от своей квартиры до вашего дома, а потом оттуда — до школы! На общественном транспорте!       — Мама занята, — коротко ответила Лиза, раскрывая молнию и проверяя, все ли в сумке на месте.       — Идиотизм… — раненым медведем проревел я. Обычно крик помогает мне успокоиться, но в этот раз раздражение бурлило точно колдовское варево и наотрез отказывалось исчезать.       — Спасибо, — чуть виновато улыбнулась Лиза, покачиваясь из стороны в сторону, как колокольчик.       — Да, есть за что!.. Почему вы вообще учитесь летом? Церемония окончания учебного года же была несколько недель назад.       — Не все учатся, только классы старшей школы. Нас решили перевести на продвинутую программу с сентября, а для этого нужно добить тучу учебных часов, — с миной страдалицы поведала Лиза.       — И по физкультуре тоже? — кивнул я в сторону сумки.       — О, нет, тут моя футбольная форма. Мы всей командой решили больше тренироваться: и полезно, и весело! Пока! — Она задорно помахала мне рукой и направилась вприпрыжку дальше по коридору. — Кстати! — На ходу она ловко обернулась. — Антон сейчас в семнадцатом кабинете, доделывает задание по психологическому тренингу. Можешь к нему заглянуть, раз уж ты приехал!       — С какой стати мне вообще должно быть интересно, где там твой дружок?! — крикнул ей вдогонку я, тут же осматриваясь по сторонам. Лизка встретила меня у двери с табличкой «15», значит, семнадцатый класс дальше по коридору…       Когда Лизкины громкие шаги полностью утихли, я осторожно нажал на белую пластиковую ручку и приоткрыл дверь. Все парты в классе были сдвинуты к дальней стенке. На освободившемся месте перед большой зеленой доской кругом стояли стулья. Заняты из них были только два. Спиной к доске сидел серьезный мужчина с опрятно зачесанными назад темными волосами. На носу с заметной горбинкой блестели тонкими стеклышками овальные очки. Через стульев пять от него сидел Антон, сгорбившись над распечаткой и сосредоточенно отмечая что-то на ней автоматическим карандашом. Услышав звук открывающейся двери, он поднял голову, и скромно я махнул ему рукой в проем. Мужчина в очках вытянул шею и заметил меня.       — Вы друг Антона? — спросил он слету.       Удивившись, я случайно открыл дверь шире.       — Он мне не друг, — угрюмо ответил за меня Антон, и я кивнул в подтверждение его слов.       — Зайдите-ка сюда, — внезапно попросил мужчина, поднимаясь со стула и начиная копаться в бумагах на учительском столе.       Я зашел, но не отлипал от двери.       — Извините, я не хотел мешать…       — Что Вы, Вы можете пригодиться, — уверенно заявил мужчина, указывая на круг стульев: — Присаживайтесь. Мы разбираемся в зеркальном «Я»: это то, как, по-нашему мнению, нас видят окружающие. Антон не захотел работать в паре с кем-нибудь из учеников, но для прохождения анкеты требуется двое, и раз Вы его знаете, Вы можете ему помочь.       — А что требуется сделать? — все еще топчась у порога, спросил я.       — Сущая мелочь: отметить кружочками те прилагательные, которые, по Вашему мнению, описывают Антона. Проходите, ну же.       Чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке, я прошел в класс и сел на ближайший стул. Выбрал я явно неудачно, потому что стул заскрипел и слегка изменил свое положение в пространстве. Кажется, у него была сломана одна из ножек. Поменять стул было бы отличной идеей, но меня преследовала навязчивая уверенность, что пересядь я сейчас, это будет выглядеть странно. Так что я постарался вообще не двигаться на этом стуле, от греха подальше.       Психолог протянул мне анкету и простой карандаш. Я поблагодарил его и рассмотрел распечатку. На бумаге раскинулась таблица с попарно расположенными прилагательными. Выбрать одно из двух — задача простая. Я быстро отметил все подходящие, на мой взгляд, Антону качества и протянул листок мужчине. Тот с нетерпением глянул на Антона, чахнущего над точно такой же анкетой. Даже через несколько стульев (так уж получилось, что мы втроем образовали в этом круге стульев треугольник) я четко видел, что в каждой паре качеств у Антона что-то да было выбрано: он полностью выполнил работу, но почему-то никак не решался ее отдать психологу. Мужчина требовательно протянул руку, и мальчишка с гримасой раздражения все-таки отдал заполненную анкету. Пока психолог сравнивал наши ответы, Антон прожигал во мне взглядом дыру.       — Очень интересно, — заявил психолог, не объясняя нам, что же именно его так заинтересовало. — Давайте-ка попробуем отойти от обычной инструкции в данном случае. — Он достал еще две пустых анкеты и раздал нам. — Пройдите снова, только теперь, Вы… как Вас зовут?       — Марк.       — Только теперь Вы, Марк, отмечаете качества, которые, как Вы считаете, в Вас видят другие. А ты, Антон, обведи качества, которые видишь в Марке. То есть все то же, но теперь наоборот.       Антон взглядом передал мне весьма четкое сообщение: «Зачем ты вообще приперся?! Теперь надо отвечать на еще одну анкету!» — и я окончательно запутался, помогаю я ему или все только усложняю.       На этот раз Антон заполнил анкету влет, а я понял, почему он так долго не мог отдать свою первую работу. Картинка у меня получалась весьма депрессивная. Нет, я люблю себя, и если бы меня спросили, какой я, я бы назвал множество положительных черт, но то, как меня видят другие… такой вопрос ставит в тупик. Я вспомнил, что делал для Лизы, ее и своих родителей — обвел прилагательные, исходя из этого. Но результат меня отнюдь не порадовал…       Я отдал психологу анкету, и он, бросив беглый взгляд на все четыре наших с Антоном анкеты, заинтригованно усмехнулся, словно увидел среди прилагательных карту сокровищ.       — Я сейчас зачитаю список личностных характеристик, а Вы скажите, кого я описываю, — произнес он. — Итак… умный, честный, откровенный, уверенный, нежный, щедрый, активный, уступчивый, смелый, вдумчивый, прощающий, сильный, ухоженный, культурный, сопереживающий. Про кого это из Вас?       — Про Антона, — сразу ответил я.       — Про Марка, — парировал Антон, с недоумением глядя на меня.       — Вы оба правы, — подытожил психолог, — потому что вы описали друг друга абсолютно одинаково. А теперь — про кого это? Глупый, лживый, скрытный, сомневающийся, грубый, жадный, пассивный, упрямый, трусливый, безрассудный, злопамятный, слабый, неряшливый, невоспитанный, равнодушный?       — Про меня, — одновременно ответили мы и растерянно переглянулись.       — И снова верно: вы оба считаете, что вас видят окружающие такими. У вас двоих в равной степени занижены представления о своем зеркальном «Я» и при этом вы абсолютно идентично идеализируете друг друга. Сколько лет вы знакомы?       — Пару недель, — ответил Антон, и я болванчиком кивнул.       Психолог снял очки и потер глаза. Услышанное не укладывалось в его голове.       — Что-то… не так? — озадаченно полюбопытствовал я. Состояние психолога немного беспокоило: словно мое появление в этом классе в ближайшем будущем станет причиной его нервного срыва.       Психолог вновь надел очки и достал из кармана блокнот и ручку.       — Я надеюсь, вы оба не против некоторых заметок? Мне это пригодится в работе. Антону же это занятие будет зачтено как два учебных часа, а не один. Итак, сколько времени вы проводите в компании друг друга после знакомства, которое состоялось, исходя из ваших слов, около двух недель назад?       Мы с Антоном опять переглянулись.       — Несколько часов в день, — произнес Антон, сплетая руки на груди. — Практически каждый день.       — А Вы что скажете? — повернулся ко мне психолог.       — Часа… четыре в день, вероятно. Может, изредка больше.       Он чиркнул пометку в блокноте, снова проронив свое коронное «интересно».       — Так, вы друг друга идеализируете — это мы определили… — начал было он, но я его перебил:       — Простите, но почему Вы твердите про идеализацию? Идеализировать — переоценивать кого-то. Но когда я отвечал на анкету, описывая его, я аргументированно это делал — вспоминал ситуации, подтверждающие те или иные его качества.       — Я вообще-то тоже, — подал голос Антон.       Психолог снова что-то записал, пробормотав уже полную фразу, расслышать которую мне не удалось, и этим начал раздражать меня еще больше.       — Раз вы не идеализируете друг друга, то, значит, способны критиковать и видеть отрицательные качества тоже, — вполне логично рассудил он. — Это упражнение называется «Мне неприятно»: каждый по очереди говорит то, что ему неприятно в другом человеке, соответственно, начиная с фразы «Мне неприятно». Марк, начнете? — несмотря на вопросительную интонацию, он не спрашивал.       Почему для странных непонятных заданий всякий раз выбирают меня?.. Со школы всегда так было… Но Антону зачтут больше учебных часов, что бы это ни значило, так что выбора у меня нет. Я повернулся к мальчишке, но вдохновения это мне не придало. Я должен был срочно что-нибудь придумать, потому что мое молчание однозначно затянулось.       — Мне неприятно… что… ты… — постарался я растянуть время, пока меня не озарило: — Мне неприятно, что ты меня часто бьешь или швыряешь в меня что-нибудь.       Психолог удовлетворенно кивнул и сделал очередную пометку.       — А мне неприятно, что ты нет-нет да ляпнешь что-нибудь этакое, что обязательно выведет меня из себя, — зло высказал Антон, нахмуриваясь больше обычного.       — Мне неприятно, что ты постоянно зол и всем недоволен, — вернул подачу я.       — А мне неприятно, что ты не способен не лажать! — уже кричал Антон. — Даже сейчас! Из пятнадцати стульев этот умник выбрал единственный, сев на который, может свернуть себе шею!..       Как он заметил?..       — …Пересядь ты уже! Он же сломан! — рявкнул Антон, и я сдвинулся на стул правее.       — Мне неприятно, что ты практически любое взаимодействие сводишь к сексуальному! Со своей девушкой, — вмиг добавил я, вспомнив, что в классе мы с Антоном не одни.       Глаза мальчишки хищно сверкнули, как у ястреба, готовящегося вцепиться в свою добычу.       — Мне же неприятно, что я прикладываю усилия, чтобы поднять настроение или отвлечь от тягостных мыслей свою девушку, а благодарности в ответ получаю ноль!       — Я благодарен! — выкрикнул я.       — Постойте, — прервал нас психолог, окончательно переставший что-либо понимать. — Почему Вы благодарны ему за то, что он делает в его личных отношениях?       Я непроизвольно затянул глубокомысленное «э-э-э» и бросил на Антона взгляд «SOS». Но судя по его позе и выражению лица, выкручиваться мне придется самостоятельно.       — Потому… что… его девушка… моя двоюродная сестра, — вовремя нашелся я.       Психолог кивнул, хоть что-то разложив по полочкам, и чиркнул строчку в блокноте.       — Думаю, это задание мы можем завершить, — сказал он, и я расслабленно выдохнул. Напряжение медленно отпускало мои виски. — Последний вопрос. Представьте, что мы выполняем упражнение на доверие. Вы стоите на стуле, а другой человек вас будет ловить, когда вы начнете падать назад. Антон, если Марку будет дано задание тебя поймать, ты решишься начать падать?       — Да, — не раздумывая, ответил он.       — Почему?       — Потому что даже если у него не будет рук, он все равно попытается смягчить мне падение своим телом, — с полной иронии кривой улыбкой пояснил Антон.       — Хорошо. А Вы, Марк? Если Антону будет дано задание Вас поймать, Вы решитесь падать?       Две пары глаз изыскательно смотрели на меня. От такого объема внимания волосы неприятно зашевелились на затылке…       — Но ведь я больше Антона, он меня не удержит…       — Забудьте про законы физики. Допустим, что он сможет, поймав, Вас удержать в любом случае. Каков Ваш ответ?       Мой взгляд блуждал по полу как в лабиринте. Тянуть время и дальше было бессмысленно… Я взглянул Антону в глаза и, борясь с трусостью, все-таки признался:       — Нет. Я не решусь падать. — Антон смотрел на меня без злости или раздражения. Мой ответ шокировал его, выбил почву у него из-под ног. Причинил вполне ощутимую боль. — Прости. Но я не уверен, решишь ли ты вообще меня ловить, или тебе будет интереснее посмотреть, как я разобьюсь на осколки. Ты непредсказуем, капризен, изменчив. Я не научился пока предсказывать твои поступки, а без уверенности падать со стула глупо. Я не знаю, чего от тебя ждать…       Несмотря на неубывающую боль и досаду, моя откровенность Антона все же тронула. Поджав губы, он посмотрел на потолок. Уголки его губ дернулись вверх, но так и не смогли превратиться в фальшивую улыбку.       — Если бы я хотел посмотреть, как ты упадешь, я бы ничего не говорил и оставил тебя сидеть на сломанном стуле…       — Я знаю, — виновато улыбнулся я.       Психолог спрятал блокнот в карман и сцепил руки в замок на коленях.       — Вы не друзья, — озвучил он. — Вам некомфортно друг с другом общаться, ведь такое общение приносит боль физическую и психологическую. И вы имеете возможность быть порознь, но проводите вместе ежедневно по четыре часа, а то и больше. Зачем? Вы не думали просто перестать контактировать друг с другом?       Я молчал, глядя в пол. Антон тоже. Психолог тяжело вздохнул и продолжил.       — Все, что я видел, очень сильно напомнило мне семейную психотерапию, где психологу приходится сталкиваться с не высказанными годами претензиями и раскормленными стыдом и виной комплексами. Если бы такая ситуация наблюдалась у мужчины и женщины, я бы назвал это созависимыми отношениями. Деструктивными, разрушительными отношениями, которые необходимо прекращать, пока они не поглотили и не уничтожили самих участников подобных отношений. На той неделе, работая с Антоном, мы выяснили, что он использует жесткий контроль как стратегию избегания боли. Если ты контролируешь ситуацию, то знаешь, чего ожидать, готовишься к худшему и предотвращаешь нежелательные события, насколько это возможно. Вы, Марк, используете для этих целей перекладывание ответственности. Антон сказал Вам пересесть — Вы пересели. Антон отвечает на заданные вам обоим вопросы — Вы киваете. Вы вступили со мной в конфронтацию лишь тогда, когда увидели опасность для Антона в моих словах про идеализацию, когда усмотрели намек на то, что он хуже, чем Вы о нем думаете. Если бы такой намек был направлен на Вас одного, Вы бы, вероятно, ничего не предприняли. Антон зачем-то привязывает Вас к себе, управляя Вами, забирая у Вас контроль над самим собой, Вы же привязываете к себе Антона, подчиняясь ему, позволяя управлять Вашими действиями. В таком общении, тем более лишенном дружеской привязанности, нет ничего продуктивного, одна лишь деструкция. Созависимость — это болезнь, по сути, и то, насколько быстро она развилась в вашем случае, это очень тревожный звоночек. Я бы настоятельно рекомендовал вам двоим свести общение до минимума. Иначе беды не избежать.       Мы по-прежнему молчали. Почему-то в тот момент я ощущал себя проштрафившимся мальчишкой, которого ругает, у всех на виду выговаривает взрослый. Я чувствовал себя раздавленным, пригвожденным к земле. И если меня настолько ощутимо угнетало все услышанное, то как же чувствовал себя Антон, тихий, напряженный, разбитый моим недоверием и последними рекомендациями специалиста…       Я встал со стула, хлопнув себя по коленям, и Антон встрепенулся.       — Ну что сказать. Спасибо, было интересно поучаствовать в этом эксперименте, но сомневаюсь, что за такое короткое время возможно составить точный психологический портрет. Однако опыт был забавный! Мы со всем закончили? — Психолог кивнул, дивясь моему моральному подъему. — Отлично! Антон, ты идешь?       Он сунул автоматический карандаш в сумку, и мы покинули семнадцатый класс вместе. Покуда у меня хватало сил, я изображал оптимизм. Но в груди, прямо под сердцем, ощущал умершую птицу, раскинувшую хрупкие блеклые крылья… Звук наших шагов казался траурным и тяжелым. Молчание душило, но говорить — даже думать! — было в разы сложнее…       Первым поборол себя Антон:       — Как думаешь, — тихо начал он, — мы действительно больны?.. Отравлены друг другом?..       Мы медленно шли вперед, отсчитывая секунды парными шагами.       — «Мне нравится, что Вы больны не мной, — напел я вполголоса, и эхо разнесло мои слова по коридору. — Мне нравится, что я больна не Вами… Что никогда тяжелый шар земной не уплывет под нашими ногами…» — Я умолк и всмотрелся в его печальное лицо, слегка преобразившееся от призрака улыбки.       — Это значит «оно того стоит»? — смекнул он, припоминая песню целиком. Я даже не был удивлен, что она ему знакома.       — Я думаю, да.       Я хотел было добавить что-нибудь еще: завуалированную мысль, которую б он точно уловил, чем обнажил бы в очередной раз хоть что-то нас объединяющее, но из кармана моего пальто донеслась какофоническая трель. Не глядя на экран, я принял вызов и приложил трубку к уху. Несколько секунд мы продолжали идти вперед, но когда до выхода оставалось всего ничего, я остановился как вкопанный. Антон обеспокоенно оглянулся, заслышав мой встревоженный голос:       — Дина?..