Совсем не мечта!

      Я слышал встревоженный голос Антона, но не мог разобрать ни слова. Сорвавшись с места, я едва успел добежать до ванной, где меня вырвало в раковину. Нервная боль до слез стискивала виски, трясущиеся белесые пальцы слабо сжимали ледяной фаянс. На периферии, справа, я заметил не оставившего меня одного Антона: деликатно повернувшись спиной к моему неприглядному виду, он прислонялся обнаженным телом к косяку. Шумела вода; я судорожно кашлял, ненароком вдыхая крупные капли при ополаскивании рта. Лишь когда кран снова заснул, раковина вернула былую белизну, а я — более-менее здоровый вид, Антон обратил свой взор на меня и с глубокой тоской оглядел с головы до ног, точно видя каждый сантиметр моей «сонной киноленты».       — Чем мне тебе помочь? — прозвучал его вопрос, совсем как мольба.       Помочь?.. Не уверен, что это возможно… Этот человек умудряется портить мне жизнь, даже находясь по ту сторону черной завесы… Из самой могилы он продолжает медленно сводить меня с ума… Хотя о какой могиле может идти речь: три дня еще не прошли. Он — все еще дома. В квартире, куда после рабочего дня возвращается моя мать… В миг, когда эта мысль посетила меня, я ощутил неподдельный страх за нее, будто, будучи мертвым, он мог навредить ей еще сильнее. Парализованный новой тревогой, я был бессилен отвести глаза от напольной плитки, но всего одно робкое прикосновение Антона к моему плечу сумело меня пробудить. Слабеющая хватка эфемерных зубов по-прежнему тянула мышцы и жилы, но не это не давало мне успокоиться, а образ лежащего в гробу Антона, отпечатавшийся где-то внутри… Не нарушая холодной гулкой тишины, я обхватил мальчишку за плечи и тесно прижался к нему. Его кожа была по-живому тепла, только в мурашках, от растрепанной светлой шевелюры пахло моим шампунем, от тела — гелем, что дремал на пластиковой полке позади.       — Я счастлив, что ты жив… — сбивчиво произнес я, и ладони Антона ободряюще погладили меня по спине.       — Тебе приснилась моя смерть?       — В этом кошмаре много кто умирал… И отец… и ты… и я… Твое темное, животное альтер эго поедало меня живьем, жевало плоть… — Зачем-то я выдавил пустую, звенящую улыбку, крепче прижимаясь лицом к его тонкой напряженной шее.       — Ты ведь понимаешь, что я-реальный никогда не наврежу тебе?       — Да. И не думаю, что в этом смысл увиденного сна.       — Тогда в чем?       Хороший вопрос…       — Прошу, не молчи… — Горячее дыхание Антона скользнуло за ворот моей футболки. — Я хочу помочь тебе — я должен хоть как-нибудь тебе помочь, но… я знаю всего один способ это сделать… Уместен ли он в сложившихся обстоятельствах?..       — Нет…       …не думаю, что у меня вообще может встать, когда на спину давит многотонный эмоциональный груз. Конечно, не секс стал для меня своеобразной психотерапией: подчиняя себе мои тело и волю, Антон не только наказывал меня за любые гнетущие совесть поступки — вместе с тем он временно снимал ответственность с усталых, измученных плеч. Виню ли я себя за смерть отца?.. Нет… с чего бы… Виню ли за то, что так с ним и не поговорил?.. Нет. Я не хотел. Он тоже. Нас устраивало все — до самого конца. А посему — раз нет вины — то мне и не помочь…       Отстранившись самую малость — лишь чтобы заглянуть в мои стеклянные глаза, Антон вновь разомкнул свои губы:       — Тогда что я могу сделать для тебя?       — Не знаю. Правда. Прости. Но, кажется, знаю, что Я должен сделать. Завтра. Сразу как проснусь.       Его теплые ладони, знакомые всему моему телу, прошлись по левому предплечью, и пальцы одной руки сомкнулись на нем — повелительно, но нежно. Неторопливо Антон уводил меня за собой из заполненной одним только эхом ванной, словно высеченной целиком из морозной каменной глыбы. Миновав кухню и порог нашей спальни, мы неловко — так и не расцепляя рук — умудрились-таки залезть под успевшее остыть одеяло.       Я был бы рад написать, что такое простое и невинное единение тел уберегло меня от кошмаров, но, к сожалению, это было не так… Не способный самовольно проснуться, я вынужден был стоять в жуткий ливень на краю могилы отца. В прямоугольную яму сливались потоки грязной воды, крупные комья травы и земли — все это шумным потоком ныряло в сплошную тьму — пропасть — бездну… Незнакомые люди в похоронных одеждах стояли вокруг. Будущий ливень яростно тарабанил по их черным зонтам, и лишь меня лишенная сочувствия стихия била холодом по щекам, трепала насквозь промокшие патлы и костюм. Люди пропадали. Не уходили: их окутывал серый туман, который утягивал безвольные застывшие тела в молочную даль. Всех до единого. Я остался один… И страшно было остаться, потому как там, за невидимой границей кладбища одной-единственной могилы — продолжалась жизнь. Я же не мог сдвинуться с места, посаженный на духовную цепь.       Буря усиливалась, пьянела. Под моими ногами размылась земля: над чернотой — над домом истинной Смерти уже торчали носы моих грязных ботинок. Еще чуть-чуть, и никакой опоры не останется подо мной. Я покачнусь вперед, как решивший покончить с собой, и потеряюсь навеки, разделюсь на «ничто» и «никто»… Однако, похоже, окаменевшего меня постигнет эта участь не сегодня: вода в тучах кончалась. Небо светлело, но не возвращало полотну цвет. Ветер смирнел, но продолжал нести горечь. Я вздохнул с облегчением, когда упала последняя капля мне на лицо. Еще один день, да?.. Уже неплохо… Это птица где-то там, вдалеке?..       Внезапно давящая боль обрушилась на левую ногу. Покачнувшись, я сумел перевернуться перед падением и колкой серой травы коснулся животом, не спиной. Мужская рука с посиневшими отбитыми пальцами тянула меня за щиколотку вниз. Я искал за что зацепиться — вырывал пучки травы, оставлял глубокие рытвины в сырой черной земле, но никакими усилиями не мог отдалить свой конец. Сердце вздрогнуло, перехватило дыхание! — рукам не за что больше было хвататься! Высоко в пустоте удалялся прямоугольный клочок белоснежного неба; я падал спиной в неизвестность…       Я погибал…       Тело дернулось в постели. На грудь давили боль и удушье. Широко раскрыв рот, чтобы вдыхаемый-выдыхаемый воздух не тревожил Антона, я постепенно приходил в себя, выравнивал биение сердца. Очевидно, мой приступ крика среди ночи вымотал Антона так основательно, что, ощутив содрогание, от которого с места чуть сдвинулась кровать, он проснуться опять не сумел. Я измучил его… Катастрофа, а не человек… Пока я не приведу чувства в порядок, ему лучше будет не ночевать у меня. Разумеется, мне самому от расставания с ним будет хуже, но это не имеет значения. Совсем.

***

      Еще по-летнему зеленые листья неугомонно шелестели, будто окружающие дворик кусты шушукались о чем-то за нашими спинами. Мы с Антоном расстались у тяжелой ржавой двери некогда моего подъезда. Пока ее металлический скрип не затих, я смотрел, как Антон перешагивает через низенькую кривую оградку и уходит к качелям, покачивающимся на игривом ветру. Снаружи — где он — воздух был свеж, немного прохладен; в парадной — сперт, душен, пропитан мочой. За годы, прошедшие с моего переезда, ничегошеньки не поменялось, но раньше и вонь так сильно не резала нос, и хульные надписи на стенах не бросались в глаза. Раньше я любил этот дом. Пока он не отнял его у меня.       После тройки коротких звонков мать впустила меня в квартиру, которую ранее я считал своим домом. К приятному удивлению, она не выглядела безутешной или хоть сколько-нибудь подавленной вдовой. Безусловно, мама была невыспавшейся и изрядно уставшей, но довольно бодро грызла пшенично-овсяный хлебец, половину даже предложила мне.       — Ты, кроме этого, что-нибудь ела?       — Да, час назад нарезала себе салат. В холодильнике есть творог: можешь съесть, если хочешь; вечером я куплю еще.       — Не набирай только целые сумки — подумай о своих ногах.       — А больше незачем таскать продукты по двадцать кило, — спокойно улыбнулась она, проходя на кухню. — Ох, совершенно не выспалась… Все эти вопросы, связанные с похоронами — еще куда ни шло, но звонят родственники, которых мы знать не знаем, видеть не видывали, соболезнуют, будят… Пришлось выдернуть из розетки домашний телефон…       Мать говорила что-то — все громче, ведь я удалялся. Не похоже, что она притворяется. Значит, не только я в некотором смысле испытал облегчение… Я боялся увидеть то, к чему готовился всю дорогу сюда. Двери в комнаты я открывал через силу, преодолевая тот самый ужас, что настиг меня у могилы во сне. Но спальня мамы была просто спальней. Комната Валика, из которой он давно переехал, обзаведясь дочкой и женой, — все той же комнатой Валика: вон там я сидел уйму лет назад, гладил кролика, слушал звуки виртуальных боев…       Осталась моя бывшая комната… Выходит, он будет там?..       Рука онемела, коснувшись металлической ручки. Ныли все кости, суставы, вены болели — но кем я буду, если поддамся истерике тела и трусливо сбегу? Я распахнул дверь рывком — и обомлел на пороге. Я увидел не гроб, но отца в полной мере.       От моей комнаты остались скрипучий дощатый лакированный пол и пыльный потолок, покрытый мелкими ветвистыми трещинами. Стены были перекрашены в жабий-болотный, на месте моего пианино стоял его компьютерный стол, у самого выхода — его синтезатор. Громоздкое черное компьютерное кресло с высокой кожаной спинкой походило на трон, промятый непосильным весом и пустыми амбициями. На чужих книжных полках сопели незнакомые книги в преимущественно темных переплетах. Одноместная кровать примостилась там, где когда-то стояла моя, практически такая же.       — Хочешь, можешь забрать их, — произнесла мама из-за моей спины, имея в виду десятки-десятки книг.       — Не думаю, что получу положительные эмоции, их приютив.       — «Приютить книги»… — проговорила она, точь-в-точь «Повзрослей».       — А… где он? — спросил я, проглотив удушливый ком.       — В морге, конечно. А ты думал, что в его кабинете будет на табуретках гроб стоять? В детстве ты слишком много времени проводил в деревне.       — Да, похоже на то.       Я плотно закрыл дверь, не спрашивая, почему моя комната превратилась в чей-то кабинет, а комната Валика, съехавшего с концами гораздо раньше меня… К чему даже думать об этом…       Поговорив с матерью самую малость, я узнал, что сегодня она едет к Вэлу на обед. В преддверии первого сентября он ежегодно устраивает небольшой праздник живота для своей дочери и приглашает всех членов семьи. Помимо отца. И меня за пару…       Мы с мамой наконец-то обнялись, и вышел я во двор с настойчивым ощущением, что меня, элементарно, хотели поскорее спровадить. Я шел в этот дом увидеть опечаленную мать и гроб отца. Вместо этого напоролся на его духовную могилу, потеснившую мою, и осознал слишком многое…       Ряд пышных сплетников-кустов оборвался. Заметив в просвет меж листвы мою хмурую-хмурую мину, Антон ловко спрыгнул с взлетающих качелей и припустил ко мне во весь опор. Преодолевая оградку, он чуть не потерял ботинок; сию же секунду я остановился, чтобы мальчишка не разбил нос об асфальт. Неужто боится, что я могу уйти без него?       Антон не задавал вопросов — заискивающий взгляд делал это за него. Я кивнул в сторону дороги, и мы неторопливо направились прочь. Шум машин становился слышнее.       — Думаю, я понял, что значил мой кошмар, — начал я, сунув руки в карманы. — Не тот, из-за которого меня… слегка вывернуло наизнанку, а тот, что был чуточку позже.       Светлые брови грозно сдвинулись к переносице. Ах да, я ведь ему ничего про тот сон не сказал…       — Мне приснилось, что отец затащил меня в могилу, из-за страха в итоге стать им для своей семьи…       — Ты никогда не станешь жестоким, если это имеешь в виду, — поспешил меня заверить Антон.       Нет, совсем не это… Но объяснить все Антону точно б не смог.       Свернув с узенькой дворовой дорожки, мы гуляючи вышли на улицу. Через пару часов этот путь приведет нас домой: провожу Антона, постаравшись не попасть Павлу на глаза, вернусь к себе и в обнимку с Везунчиком уничтожу пачку чипсов под глупый, совершенно бессмысленный мультик… чтобы немножко отупеть, отпустить и не думать…