Совсем не мечта!

      

Вот и кончилось лето…

      Остановившись в прихожей перед вешалкой, я в неестественной задумчивости смотрел на серую ветровку волка и пальто, подаренное Лизой три месяца назад. Оно появилось в моей жизни в одно время с Антоном. Самая счастливая пора… Будет ли еще такая?.. Сомневаюсь… Совсем скоро все усложнится до небывалой степени… Ну а пока…       Пальто отцепилось от крючка охотно и заботливо обхватило мое тело. Из высокого зеркала, висящего над тумбочкой, когда-то опрокинутой Лизой, на меня глядел растерянный двойник. Я вижу всю эту неуверенность в его глазах, потому что знаю про нее? Или каждый прохожий будет способен прочесть меня точно книгу?.. В любом случае, остаться дома я не могу, как бы сильно ни хотел: потому что другая часть меня — возможно, оставшаяся на вешалке — желает увидеть его…       Зашуршал праздничной блестящей бумагой букет: крупные цветы розовой мальвы облепливали высокие толстые стебли, как виноград кисть, в окружении пушистого лимонного золотарника и его вытянутой нежно-зеленой листвы. Звякнули зажатые в пальцах ключи.       Пора…

***

      Покинув салон автобуса, я оказался близок к месту назначения.       К большому желтому зданию стекались шумные группки громких радостных людей. Взрослые держали телефоны, видеокамеры и фотоаппараты; дети самых разных возрастов — пышные букеты, похожие издали на миниатюрные салюты, пойманные в шелестящую ловушку. По-осеннему прохладный ветер трепал прозрачную бумагу, развевал хвостики, подвязанные торжественными белоснежными бантами, волновал темно-синие юбки, устраивал головокружение разноцветным воздушным шарам. За возбужденным гомоном толпы мне не был слышен недовольный шепот деревьев, звонкие крики птиц. Даже тарахтение моторов с дороги справа терялись на фоне всеобщего счастья.       Ненавижу бывать на людях один… Но теперь переступать через личные «не хочу» — моя прямая обязанность, как… бойфренда?.. Сколько бы отношений у меня ни было, а звучит по-прежнему дико…       Воспоминания двухдневной давности нахлынули без спросу, зато помогли занять тревожный разум, пока я, как очередной баран в блеющем стаде, обходил желтый дом по узенькой заасфальтированной дорожке. То была наша последняя встреча с Антоном, и все часы, что мы провели вместе, он мял пальцы, когда думал, что я не смотрю на него. Решительность накопилась лишь к самому его уходу: вступив в свою уличную обувь, он сдавленно вздохнул и спросил, не хочу ли я прийти на Лизин последний Первый Звонок. Конечно, это значило «на мой последний Первый Звонок», но ответить я ничего ему не успел! Пробормотав, что я не люблю посещать шумные сборища, Антон тем самым ответил за меня и выскочил за дверь, только пятки сверкали. Как и всегда, я проводил его взглядом через окно на лестничной площадке — я видел, как он остановился во дворе. Возможно, думал вернуться?.. Но все-таки ушел.       Колеблющийся Антон — хороший знак?.. Я уже очень смутно помню, каким Антон был в самом начале нашего знакомства, пусть и минуло всего три месяца. Но после всякого проявления его нерешительности я вспоминаю наш первый поцелуй, волнение и страх в его глазах. Он во многом не был уверен, находясь в ту пору со мной рядом; сейчас происходит то же?.. Это — шаг назад?..       Все отчетливее становились слышны ритмичные трепыхания осовремененной бессмертной школьной классики; из-за угла и изгороди покачивающихся на ветру кустов показывался просторный двор. Слева тянулась двухметровая металлическая сетка, отделяющая его от небольшой спортивной площадки, пригодной практически для любой командной игры. Дальше, за возведенной сценой, виднелись уличные тренажеры, поодаль — зона отдыха с клумбами, скамейками и столами. Раньше мне не доводилось бывать с этой стороны Лизиной школы; мне в ее возрасте о таком учебном заведении можно было только мечтать!       Ну… вот и все! Идти больше некуда! Я окончательно растерялся.       Перед достаточно высокой сценой, на которой неспешно затухали гремящие ремиксом колонки, концентрировался люд, и, обведя взглядом кишащих двуногих муравьев, я мгновенно понял, что найти хотя бы одну знакомую мордашку в этом столпотворении не смогу. А звонить — это как-то… жалко?.. Меня ведь никто напрямую и не приглашал, я не предупреждал о своем визите, так что любой эквивалент «Здрасти! Я пришел!» будет не к месту. Хотя заявиться с цветами — тоже тот еще «сюрприз», исходя из тех же соображений…       Пара сильных рук сдавила мой пояс, и от судороги ужаса я чуть не испустил дух. Сердце рвалось наружу, вскрик застрял где-то поблизости от него.       — А я знала, что ты придешь, — широко улыбнулась Лиза, упирая руки в боки. В строгой темно-синей школьной форме впервые она почему-то выглядела как стриптизерша в самом-самом начале выступления.       — Подвернула юбку у пояса? — усмехнулся я. Пульс возвращался в норму, но теперь в пальто мне было жарко. Да после такого испуга я бы и в зимнюю стужу согрелся!       — Это последний учебный год, — не отрицая моего предположения, пожала плечами Лиза. — Хочется каких-то… изменений, что ли…       — Ну, выглядишь обворожительно.       — Фу! — рассмеялась она и обхватила мою руку у локтя. — Ты же мой брат! От тебя любые комплименты звучат как-то неправильно.       Кстати, о неправильном…       — А где Антон?       Сильнее на мне повиснув, Лиза кивнула в сторону сцены. По боковой лестничке на подмостки поднялась отдаленно знакомая мне женщина, произносившая речь в актовом зале в конце прошлого учебного года. За лето ее кожа стала заметно тоньше, так что грубые линии черепа словно обтягивала бежевая бумага, раскрашенная слишком яркой косметикой. За ней, глядя под ноги, на сцену ступил понуренный Антон, вокруг которого мельтешила первоклассница с белыми бантами, чуть ли не превышающими по размеру ее голову. Директриса натянуто улыбнулась всем присутствующим, обхватив ногтями микрофон, Антон и нервно пританцовывающий рядом с ним ребенок остановились позади ее. Колонки захрипели безжизненным женским голосом, однако все мое внимание без остатка поглотил Антон. А я и забыл, насколько впечатляюще он выглядит в школьной форме… Если бы не нашивка с гербом школы на нагрудном кармане, его вполне можно было бы принять за крайне молодого шафера. Пиджак сидел идеально, зрительно расширял плечи, подчеркивал талию и узкие бедра. На запястье, из-под толстой темно-синей ткани, выглядывали подаренные мною часы. Было совершенно очевидно: так же, как и я, он не слышит ни одного слова, извергаемого динамиками; гордо подняв подбородок, Антон взирал на пол сцены так, будто у его ног лбами оземь бились слуги. Ветер с нежностью перебирал светлые пряди, время от времени застилающие затуманенные мыслями глаза, — так, как это делал бы я, лежи мы вместе на диване или на кровати… В тот же миг мне нестерпимо сильно захотелось прикоснуться к нему. Дотронуться до его бледноватой руки, провести ладонью по шее от затылка, ощутив под пальцами мягчайшие волосы… Прямо сейчас, просто думая об этом, я практически чувствовал тепло его кожи. Не зная, каково это — держать его в своих руках, определенно, я был бы счастливее… По крайней мере в этот момент — в окружении человеческой воды, разлившейся между мной и Антоном. На жестокую долю секунды у меня возникло яркое, реалистичное чувство, что все канувшие три месяца переменного счастья были рождены в моей голове — и тот факт, что Антон все еще не увидел меня, только подливал масло в огонь легкой шизофрении. Несомненно, будь я на самом деле не в себе, из людей всего мира я бы выбрал для преследования именно его. Точно так же я стоял бы в толпе, прячась за ней, как за шиферным забором в детстве, и не мог бы отвести от Антона глаз… Это — та нездоровая зависимость, о которой пытался предупредить нас школьный психолог?.. С тех пор, как Антон приблизился ко мне, я потерял способность воображать свое будущее без него. Но ведь в какой-то момент мы обязательно расстанемся… Ох, за такие слова он бы меня ударил… Но всему когда-нибудь приходит конец. И что же будет тогда?..       Директриса обвела рукой Антона и первоклассницу, измявшую край юбчонки на нервной почве. Все зааплодировали — я тоже, чем чуть не вывихнул Лизкино запястье. С кузиной под ручку я наблюдал, как Антон статно и весьма отстраненно спускается со сцены, на которой директриса вручила девочке что-то блестящее, ненамного больше ладони взрослого. Подойдя к передней стороне подмостков, Антон сгреб испуганного ребенка под колени и с легкостью усадил к себе на плечо. Хаотично защелкали фотоаппараты и звуковые «затворы» мобильных: нервно смеющаяся девочка замахала колокольчиком, и по школьной территории эхом разнесся тяжелый чугунный звон. С ребенком на руках Антон медленно пошел к дверям, но споткнулся на полпути. Вся толпа ухнула, готовясь ловить пискнувшую первоклашку, однако Антон тотчас выпрямился и, самую малость покраснев, понес девочку дальше. Мы с Лизкой, как первые из числа бесстыжих, глухо расхохотались в плечи друг друга — до слез и боли в челюстных суставах.       — Мы ужасные люди… — проплакала Лиза, вытирая мокрые глаза.       — Нам это нужно было: сдержись мы — и обязательно бы заржали при Антоне… О Боже, я не чувствую лица…       Красные как раки, мы встали ровно, делая серьезные лица. Но губы предательски подрагивали, а из Лизки то и дело вырывались визгливые постанывания, как если бы крошечные человечки умоляли ее выпустить их наружу.       — Иди просмейся; он сразу догадается, что за повод у нашего веселья. А из-за тебя начинаю смеяться и я.       Пыхтя в ладонь, Лиза скрылась за компанией громких родителей. Я же продрался через десятки людей ближе к дверям школы. Дошедший до бетонных ступеней Антон вместо того, чтобы поставить первоклассницу на землю, сунул ее в руки директрисы, словно куклу, играть с которой ему уже порядком наскучило. Его можно было понять: теперь эта девочка стала живым напоминанием о его маленьком публичном позоре, едва не обернувшемся мини-трагедией. Откровенно говоря, подходить к Антону было боязно… Такое выражение лица у него было в тот день, когда в ресторане я, ведомый ревностью, иносказательно обвинил его в распутстве (за что позже получил по заслугам). Однако, к моему удивлению, от бурлящей демонической ярости на его лице — и, надеюсь, на сердце — не осталось ни следа, стоило только нашим глазам встретиться. Его губы дернулись в нарастающей скромной улыбке, и, сложив руки за спиной, как ученый ворон, мальчишка гуляючи приблизился ко мне, в окружение занятой своими делами человеческой массы.       — Какие люди, — довольно процедил он, взирая на меня из-под хитро приопущенных век.       — С последним Первым Звонком тебя.       Антон пораженно взглянул на врученный ему пестрый букет и, не задумываясь, прижал его к груди.       — Я посчитал, что дарить цветы сегодня будет беспалевно: все же с букетами, так что я как будто передаю его тебе для кого-то из учителей.       Розовея, он улыбнулся букету и расправил безупречную упаковочную бумагу. Одно это его смущенно-польщенное выражение лица уже делало меня невероятно счастливым! — и чувствовал я себя таким еще ровно пять секунд.       Вынырнувшая не пойми откуда Лизка оголтело вцепилась в воротник Антона и поцеловала его, изумленного, в губы. Захрустела бумага, смятая Лизиной грудью. Неподъемный камень рухнул со всей дури мне на сердце. Руки сами отдернули Лизу от Антона, ошарашенно буравящего асфальт.       — Больно! — вскрикнула Лиза и рывком освободила плечо из капкана моих пальцев.       — Какого черта?!..       — Тупые идиоты, — проскрежетала она, светя счастливейшей правдоподобной улыбкой. — Вы бы еще засосались прямо здесь. Оба выглядели как влюбленные дебилы…       — Да у всех цветы! У тебя паранойя… — попытался вставить я, но голос Антона заглушил мой:       — Я же отказался от твоего идиотского плана!       — Какого плана? — спросил я.       — Они смотрели, — выдавила Лиза, оставив мой вопрос, как и Антон, без внимания. — И смотрят прямо сейчас. Что я должна была делать, по-твоему?       — Ничего! В том-то и дело!..       — Оба замолчите, бл…! — Окончание ругательства потонуло в низком зверином рыке, дорвавшемся до моих голосовых связок, и пара скандалистов осеклась. — За мной. Живо. И чтоб молчали, пока я не разрешу говорить.       В траурной тишине наша ничтожная процессия из трех человек вышла из оживленной толпы. Дойдя до тротуара, мы повернули направо и пошли прочь от школы под занятое пение птиц. Слева проносились машины, наполняя воздух газом и пылью, — совсем как раздражение, мечущееся где-то в районе моей печени. У пустой детской площадки мы свернули с асфальта на гравий, трещащий под подошвами наших с Антоном ботинок и Лизкиных туфель на невысоком каблуке.       — А теперь я хочу знать, что это за упомянутый план, — повелительно произнес я, опустившись на скамейку. Антон присел рядом, озлобленно теребя измученный лист золотарника, Лиза — на облезлые деревянные перила детской горки.       — Это наши с ней школьные дела, тебя они не касаются.       Недоверие… Это точно шаг назад… Почему?.. Что я сделал не так? И главное — когда?..       — Все, что имеет отношение к вам двоим, так или иначе затрагивает и меня. Лиза?       Мой нынешний тон был ей отлично известен: с этим строгим воспитателем-Марком она общалась после проказ, когда поблизости не было ни одного взрослого и роль ее совести приходилось мне брать на себя.       — Я предлагала Антону сделать вид, что мы встречаемся, чтобы к нему не цеплялись всякие придурки, считающие его… геем…       — И почему ты отказался? — повернулся я к нему. Глаза поднявшего голову Антона полыхнули оскорбленностью.       — Потому что это как минимум недостойно! — громыхнул он. — Тебя что, будут устраивать наши с ней объятия и поцелуи?! Только что приятно было на нас двоих смотреть?!       — Точно синяк будет… — тихо пожаловалась ступеням Лиза, поглаживая ушибленное мною плечо.       — Разумеется, неприятно. Но если речь идет о твоей безопасности, почему не поступить умнее? Зачем упрямиться и подставляться зазря? Я тоже хорош: почему не подумал…       — Я не собираюсь изменять своим принципам, — качнул головой Антон. В глубине его радужки лед покрывал сталь толстой коркой.       — Хочешь опять провести ночь на полу класса — весь замотанный в скотч?       — Я НЕ ПРОСИЛ ЗА МНОЙ ПРИХОДИТЬ! — вскочил он, швыряя букет мне на колени. — Я НЕ ПРОСИЛ МЕНЯ СПАСАТЬ! Я БЫ СПРАВИЛСЯ СО ВСЕМ САМ, ПРЕКРАСНО БЫ СПРАВИЛСЯ!..       Лиза испуганно притихла за его спиной. Все мое нутро стремилось последовать ее примеру: подчиниться, лишь бы только прекратить этот скандал, оборвать этот крик, закончить раскалять эмоции. Сердце неконтролируемо ускоряло свой ход, ноги все сильнее охватывала дрожь — подняться со скамейки я теперь не мог. Сжимая кулаки, возвышаясь надо мной с разъяренно сведенными бровями, Антон как никогда прежде напоминал мне отца — с его звериной злостью, непредсказуемой импульсивностью, обжигающей жестокостью, способной сфонтанировать в любой момент!..       — …МНЕ НЕ НУЖНА НИЧЬЯ ПОМОЩЬ! ТАК ЧТО НЕ НУЖНО ЛЕЗТЬ В МОИ ДЕЛА И НАВЯЗЫВАТЬ МНЕ ЗАБОТУ!..       — БЛ*ТЬ, ДА ЗАМОЛЧИ, ХВАТИТ БЛАЖИТЬ! — не выдержал я, и Антон вздрогнул, отшатнувшись. — Почему нельзя спокойно поговорить обо всем, как взрослые люди?! Почему нельзя обойтись без швыряния чего бы то ни было и разрывающего барабанные перепонки ора?! Как я могу всерьез воспринимать слова истеричного ребенка?! И ты еще удивляешься, чего это я не бегу со всех ног под тебя ложиться! Ты ненадежен, несдержан — откуда тут взяться доверию?!       Тараня друг друга горящими взглядами, мы дышали как после погони. Промелькнувшую всего на секунду обиду Антон умело подменил высокомерным отвращением и отошел от меня, качая головой.       — Ну и пошел в задницу тогда… раз я такой ненадежный…       Повернувшись ко мне спиной, он устремился бегом к решетчатым воротам детской площадки. Я хотел окликнуть его — но какой в этом смысл? Он бы не остановился, даже не обернулся. А побежать за ним я не могу…       Первый звонок… Похоже, этот маленький колокол звонил по мне…       — Прости… — жалобно всхлипнула Лиза. — Я хотела помочь, а не…       Без лишних слов я похлопал правой ладонью по скамье. Шмыгающая носом кузина подлезла под мою руку и уткнулась им в теплое мягкое пальто. Следя за стремительным кипением свинцовых туч, я гладил ее по волосам, совсем как в детстве, когда она боялась грозы.       Сегодня гром грянул над моей головой…