Совсем не мечта!

      Все проведенные без Антона дни мне было плохо. Не так «плохо», когда изводишься сутки напролет и не знаешь, чем же себя занять. У меня было достаточно дел: забота о Везунчике, работа и… в общем-то все, но и этого хватало с лихвой. Я был бы рад всецело отдаться творчеству или коротать время с псом, ставшим воистину родным, точно вместе с ним мы прошли и огонь, и лед, и медные трубы, — однако ни от первого, ни от второго не мог получить хотя бы миллиграмм радости. Моя голова гудела. Ныла. Ее распирало изнутри, словно кто-то позабыл в дальнем уголке черепа закрыть кран, и теперь воды стало столько, что деваться ей уже просто некуда. Мне не хотелось пить и есть: я делал это только для того, чтобы занять свой организм и не дать ему сожрать самого себя. Я перестал бриться и приобрел дурацкую привычку на грани ОКР — почесывать растущую щетину. В душе я пропадал по часу: с отсутствующим выражением лица и давящей пустотой, разбавленной головной болью, я стоял под струями умеренно теплой воды, слушал шум разбивающихся капель. Экономнее было бы воспользоваться ванной, чтобы отмокать в ней хоть весь день, не переводя воду, но всякий раз, как я поворачивался к ней, видел Антона, по шею погруженного в сплошное сияние, целующего меня и утягивающего вниз, в жидкое стекло. Мне нравилось, когда он так делал. Нравилось чувствовать под волнующейся толщей только его губы, вжиматься в его рот так, чтобы на сплетение наших языков не попала вода…       Моя квартира без него стала слишком тихой, покинутой, пустой. Я без него стал пустым — и чем больше я пребывал в таком состоянии, тем больше меня это пугало и я увязал в трясине гиблых мыслей. Мне… удобно его избегать, правда же? Так я не думаю о том, чего он от меня требует, как сильно может измениться моя жизнь и наши с ним отношения — что уже давно одно и то же, по сути. Выходит, исчезнет Антон и этот воспламеняющий душу роман — придет конец моей жизни. Уже пришел?..       А если и так?! Если я не тот, кто ему нужен, раз не способен дать, что он желает, — но понял пока это только я! — смогу я его отпустить? Ведь это правильный поступок! Не держаться слепо за тех, кого мы тянем ко дну! Проявлять… милосердие… отступать в сторонку, когда приходит час… Умные мысли… Однако, к собственному сожалению, на такие рыцарские жесты я точно не горазд. «Ни себе, ни людям» — ей Богу, как собака на сене…       Подпирая коленом тяжеленную коробку, водруженную на подоконник чужой лестничной клетки, я смотрел в окно — и видел только разводы на стекле. Хотя, по-честному, не замечал и их…       — «Ах, если б можно, если б можно было, — вполголоса напел я, и звонкое эхо разнесло слова старой песни по ближайшим ступенчатым петлям, — чтоб сердце самовольно разлюбило… Увы, оно… лишилось власти… подчинено любовной страсти…»       Я умолк, но доли секунды мой голос звучал. Где-то наверху хлопнула дверь, тявкнула выскользнувшая за порог собака, вероятно, на поводке, и я, подняв коробку, поспешил подойти к коричневой металлической двери. От близости к цели, достигать которую я отчасти не хотел, тянуло пройтись ногтями по не то недельной щетине, не то двухнедельной бороде — но тогда пришлось бы вновь поставить коробку и уже на грязный бетон. Испачкать то, что я принес? Не-е-ет, как можно! — выходит, что-то из вечных материнских указов не просто отложилось в памяти, а впиталось в ДНК.       Обе руки были заняты; опереть коробку на колено, застыв в позе цапли, не вышло, так что в кнопку звонка я уперся носом. Как ни старался, я не мог выловить трель, разносящуюся по квартире, — слишком громко грохотали шаги одного из жильцов, шелестел мусорный пакет в его руке, пыхтел игривый бигль. За этим приближающимся — спускающимся по лестнице — шумом мне не удавалось определить, звоню я или нет, и в результате я оказался застигнут Антоном. Служа живой дверной цепочкой, он не шибко приветливо окинул меня взором и сфокусировался на бороде. Губы уже дрогнули, но бигль и его владелец шагнули на этот этаж, и Антон молча вернулся в квартиру, все же оставив для меня открытую дверь. Он злится, что я не пришел к нему раньше?.. Что же, я заслужил…       — Ау, — приглушенно выдохнул я, сбив локоть о стальную ручку. Наполнение коробки тихо загремело, но такого сотрясения, слава Богу, недостаточно, чтобы что-то повредить. Задетая дверь захлопнулась за моей спиной.       Поникший Антон сидел на краю комода, обняв себя за плечи. Его взгляд был направлен куда-то в пол, а мысли, похоже, были так далеки, что их я бы не сумел рассмотреть и с биноклем. А вдруг это не обида, а отстраненность?.. Что если все те дни, которые я, как последний трус, решил отсидеться в своей квартире, окончательно разрушили то, что потрескалось из-за меня?..       — Зря ты пришел, — произнес Антон, и мое сердце будто вошло в крутое пике.       — Почему?..        «…Ты меня больше не любишь?..» Как я могу такое сказать?.. Не хочу показаться настолько жалким…       — Завтра у меня день рождения. Лучше бы ты пришел послезавтра. Или выждал бы еще недельку — на всякий случай. Чтобы уж совсем быть в безопасности.       Он говорил беззлобно, как если бы советовал наложить повязку на кровоточащую рану. Однако боль и тоска, обрамляющие его голос, рвали мое сердце на куски. Мое эгоистичное поведение сделало его таким?.. Как я могу все исправить? Что должен сказать? Что требуется сделать? Вопросы роились в моей голове, не находя себе в пару ни одного хоть сколько-нибудь достойного ответа.       — Одна весьма умная женщина, — продолжил Антон, — сказала мне, что я слишком много на себя беру.       — Не знал, что у тебя есть знакомые женщины. Кроме Лизы.       — Теперь есть, — горько усмехнулся он в пол. — Я внял ее словам, но не нашел ни единого способа выполнить ее рекомендации, как и пойти навстречу тебе — изменить в себе то, что доставляет тебе проблемы. Я не такой, как ты: я не могу, даже имея мотив, взять и изменить собственный характер…       — Тебе и не нужно…       — …Я — «пороховая бочка», — громче говорил Антон, точно не слышал меня, — я горяч, я поддаюсь эмоциям, сначала делаю что-то и потом только думаю, хотя не идиот ни разу!..       — В этом нет…       — …Мне трудно молчать, когда что-то идет не так! Мне чуть ли не физически больно сохранять невозмутимость, слушать или видеть идиотию и при этом ничего не делать, чтобы ее остановить! К тому же, если я вбиваю что-то себе в голову, мне потом вообще никак не отделаться от идеи фикс! Как сейчас! На рациональном уровне я понимаю, что ничего требовать от тебя не могу, что невозможно заставить кого-то доверять другому человеку, что время в корне неподходящее! — но ничего не могу с собой поделать! Каждую ночь перед тем, как заснуть, я представляю, как имею тебя, — и ненавижу себя за это, за глупое ребяческое «хочу»! И раз я не способен себя контролировать, значит, ты поступил правильно, отдалившись от меня! Тогда зачем ты пришел — да еще и сегодня?!       Он поднял глаза на абсолютно растерянного меня. Пальцы онемели: жесткие грани коробки передавили кровоток, и, судя по кошмарному шуму в ушах, либо вся кровь скопилась у меня в голове, либо душой я перенесся к Ниагарскому водопаду.       Сделав шаг, я нелепо протянул Антону тяжеленную коробку. Я не собирался ее ему отдавать прямо сейчас, всего лишь хотел обратить на нее его внимание.       — Я пришел ради этого. Подумал, завтра тебе будет хотеться провести время с семьей, а сегодня вроде как рабочий день — понадеялся, что Павла не будет дома.       Антон глянул на мои побелевшие пальцы, заметно подрагивающие руки и верно оценил вес коробки.       — Занесешь ее ко мне в комнату?       — Конечно.       В пальто, надетом поверх черного джемпера, я прошел по коридору мимо кухни слева, мимо ванной справа. Антон держал спиной открытую дверь в его преображенную комнату, избегал смотреть мне в глаза. Все его тело источало вину за еще не совершенное — интуиция подсказывала мне поставить коробку на пороге, попрощаться и вежливо уйти, но увиденный не так давно сон подталкивал поступить верно, не только хвалиться «превосходством» в возрасте, но и вести себя по-взрослому.       Я перешагнул через порог как через натянутую колючую проволоку, и Антон, последовав за мной, закрыл за собой дверь.       Теперь эта комната радовала глаз! Светлая краска на стенах, светлая мебель. Впервые я увидел мелкие безделушки и прочие вещи Антона, разложенные по своим местам, посему отныне в его личной комнате расправила крылья душа. Значительная часть самого Антона, которую позволено видеть такому же небольшому числу людей, какому разрешено и быть здесь. На книжных полках дремали его любимые книги, разноцветные пластиковые папки с вырезками исторических статей из газет и журналов. На письменном столе под небольшим плоским монитором неровной стопкой складировались тонюсенькие бумажные меню из забегаловок, которые Антон вместе с Лизой уже посетил, а может быть, посетить только собирался. На прикроватной тумбочке стояла простая деревянная фоторамка: на снимке с двух сторон от маленького хохочущего Антона сидели чуть более молодые Влад и Павел; заботливо они вместе придерживали его за лямки красного комбинезончика, чтобы малыш не бултыхнулся с каменной лавки в кусты. С ручки платяного шкафа на длинной черной бечевке практически до пола свисала плоская деревянная птица: в профиль она была похожа на удода с его стоячим хохолком, укравшего широкие крылья орла. Заметив мой удивленный взгляд, Антон пояснил из-за спины, что это — «рехит» — египетский символ чибиса, означающий группу людей.       — Паша, когда привез мне его в подарок, сказал, что «рехит» часто изображали под фараонами, и в таком случае он уже расценивался как поклонение народа и его смирение с волей правителя.       — И поэтому ты повесил его чуть ли не у самого пола, — с улыбкой подметил я, опуская коробку на середину просторной комнаты.       — Я амбициозен, что сказать.       Когда я разогнулся с пустыми руками, понял, что не чувствую их. Меня не терзал град из покалываний, мышцы и кожа не ощущались ватными — их вообще как будто бы не было! Впервые я задался вопросом, а сколько же весит наполненная мной коробенция.       — Ну, в общем-то… все, да? — неопределенно вздохнул я, уперев руки в боки. — Откроешь завтра.       — Почему не сегодня? Почему не сейчас?       — Плохая примета получать поздравления до дня рождения, — повторил я не единожды услышанные от бабки слова.       — Марк, я атеист, — ухмыльнулся Антон и опустился перед коробкой на корточки. — Думаешь, раз не верю в такую могущественную силу, как Бог, поверю в дурные приметы? Подай ножницы.       Их я нашел на письменном столе и протянул Антону. С детским нетерпением мальчишка вспорол криво наклеенный мною скотч, отбросил ножницы и раскрыл коробку…       — О Боже мой, — повторял он, извлекая из картона по одной исторические книги. Смотри-ка, не только меня Лизка заразила этим восклицанием! — Боже мой! Боже мой! Боже мой, это-то откуда здесь? — С громким смешком он обернулся и показал мне книгу по истории джаза, будто я не видел, что в коробку складывал. — Как ты додумался до всего этого? Сколько эта прорва книг стоит вообще? Ты себе из сбережений хоть что-нибудь оставил?       Его пальцы добрались до крайней стопки, где в окружении коллекционных томов притаились записи различных джазовых выступлений. Разумеется, я ничего не смыслю ни в них, ни в десятке исторических документалок, лежащих на дне, но перешерстил уйму узкоспециализированных сайтов и последовал, кажется, всем изложенным рекомендациям: не обращая внимания на количество покупаемых товаров, я просто добавлял «в корзину» все, что подавляющее большинство экспертов называло хорошим — и в итоге набралась эта коробка.       — Надеюсь, хоть малая часть тебе нравится?..       — Мне нравится все! — взахлеб ответил Антон. — Ты столько всего купил, боясь, что попадешь мимо? Может, я выберу пятую часть, а остальное ты сдашь обратно, вернешь себе деньги?       — Все эти товары не подлежат возврату, — вмиг солгал я, и в глазах Антона блеснуло честное облегчение.       — Черт возьми, ты — сумасшедший! — счастливо рассмеялся он, вновь запуская руки в коробку. — Где мне все это хранить? Когда мне все это читать, слушать и смотреть? Как я смогу заниматься учебой, если под боком лежат неизученные сокровища?       — Зато теперь, пока я буду работать, у тебя будет более интересное занятие, чем пялиться на то, как я стучу по клавишам.       — Мне нравится смотреть, как ты пишешь… — опустив книгу, молвил Антон. Его внезапная перемена в настроении была промежуточным этапом перед положенным сочувствием: — Мы так долго не виделись… Как ты вообще?       — Как я?..       — Да… Твой отец…       — А-а, — безэмоционально затянул я. — Я в порядке. В моей жизни не особо что-то изменилось… На похороны надевал костюм… Мне жал галстук… — Я вздернул плечами, потому как больше мне добавить было нечего.       Интересно, Антон поверил мне? Или же решил, что я притворяюсь, дабы скрыть боль потери? В ту минуту я был предельно честен с ним. Если родителя определяет совокупность правильных поступков, совершенных им по отношению к его ребенку, то я никого действительно важного не потерял…       Пока я думал, Антон поднялся на ноги и остановился предо мной. Его пальцы коснулись моих локтей, и я «на автопилоте» положил ладони на его талию, словно собираясь танцевать с ним медляк.       — Поздравь меня, — попросил он, заискивающе смотря мне в глаза.       — Плохая примета…       — Мне плевать. Ты здесь, в преддверии моего дня рождения, ты подарил мне подарок, от которого у меня еще неделю — а то и больше! — в голове будут взрываться праздничные петарды. Просто скажи это…       Его рука скользнула по моей шее, и я послушно наклонил голову к его лицу.       — С днем рождения… Антон…       В тот миг его имя для меня было пропитано интимностью и страстью. Произносить его было столь же сложно, сколь и во время секса, когда любые слова и стоны начинают душить горячим стыдом…       — Спасибо, — прошептал Антон, медленно ведя пальцами по короткой мягкой бороде. — Тебе идет…       — Моя очередь благодарить?       Он улыбнулся всего на секунду. Его взгляд, как на резинке, дернулся в сторону двери и примагнитился к ногам.       — Что если… я не хочу тебя отпускать?.. — спросил он, не подымая глаз.       — Что если я не хочу уходить?.. — сглотнув, признался я, и яркий, заплескивающий эмоциями взор Антона уперся в меня.       — Ты серьезно?.. Неужто ты передумал?       — Эм… Да… Нет… Не знаю, — вконец замялся я. — Мне… приснился странный сон, и я понял, что не хочу быть парнем в лосинах, но и швыряться бутылками я не хочу…       — Что?..       — Сам не знаю! Я пытаюсь думать, но из головы не выходит, что две части меня после того, как я проснулся, вероятно, занялись друг с другом сексом, потому что к этому вроде у них все и шло…       — Ты как будто под наркотой, — расхохотался Антон. — Ты перед тем, как сюда заявиться, никакие просроченные таблетки не принимал?       — Я уже ни в чем не уверен!       — Так уж и ни в чем?..       Ход его мыслей легко было уловить: по хитрой, лисьей усмешке и кокетливо приопущенным ресницам все сразу становилось кристально ясно…       — Я уверен в том, что люблю тебя… А любить — это хотеть видеть радость в глазах любимого человека… и доверять ему…       — Так ты мне — внезапно — уже доверяешь?       — Ну я же здесь, верно?..       Снисходительная полуулыбка украсила сегодня пока еще нецелованные губы. Стало быть, я прощен!       — Раздевайся, — незамедлительно последовал приказ.       Мои веки распахнулись так широко, что заболели глазные яблоки.       — Что, так сразу?!       — А что тебя смущает? — скептически полюбопытствовал Антон, расстегивая свою рубашку.       — Ну не прямо же с места в карьер!..       — Я не хочу, чтобы ты был выше меня, поэтому ты ляжешь. На тебе грязная — уличная одежда, поэтому ты разденешься до белья. Я делаю то же за компанию. Что непонятного?       Ла-а-адно, не думал, что прямо перед первым разом меня отчитают как сопливого мальчишку… «Хорошо, мамочка…»? — нет, не говори этого! Какое-то извращение!..       Я высвобождал из петель пальто пуговицу за пуговицей, и с каждым спуском рук в сознании раздавался назойливый звон колокольчика:       «Остановись: ты совершаешь большую ошибку…»       Хватит, замолчи. Договоритесь там уже с моим подсознанием — хватит нашептывать противоположные вещи!       «Это изменит все. Ваши отношения больше не будут как прежде…»       Изменения — это не всегда плохо… Все может стать только лучше, мы с Антоном в итоге можем стать ближе…       «А можете и не стать. Ты поведешь себя не так, как он этого от тебя ждет, и тем самым все испортишь. Он разочаруется в тебе, эмоционально отдалится, а потом и вовсе завершит отношения: зачем оставаться рядом с тем, кто больше не интересен?»       Руки окаменели у четвертой пуговицы. Я не знал, каким аргументом побороть этот страх…       Раздраженно цыкнув, Антон в одних только бежевых брюках подлетел ко мне и собственноручно расстегнул оставшиеся пуговицы.       — Дотянешь до сумерек — вернутся домой мои родители.       Что я делаю?.. Внутренний голос прав! Какого черта я все переиграл?! Почему сны всегда так сказываются на моих суждениях?! Это ошибка! Это только все испортит! Мы еле-еле достигли баланса, изменение сути отношений все сломает!       — Подожди, — выпалил я, тщетно попытавшись выдрать из рук Антона свое пальто: да, я сильнее, но он — ловкий, как хорек. — Я с детства верю в приметы! С коробкой, может, все и обойдется, потому что, по сути, для тебя это не основной подарок, но вот это все лучше попридержать до дня твоего рождения! А так как мы точно не знаем, когда ты родился, то идеально будет подождать еще день, чтобы уж наверняка не опередить время окончания родов!       — Ага, а еще можно месяц повременить, чтобы полностью подстраховаться! — ЖИВО СНЯЛ КОФТУ И ДЖИНСЫ!       Неосознанно я шарахнулся от рыкнувшего Антона на шаг: уж слишком было похоже, что он вот-вот вытянет из брюк свой плетеный ремень и выпорет меня им за непослушание. Этот мальчишка умеет быть хитрым, пугающим, обаятельным в зависимости от ситуации — почему всегда и получает свое. На мою беду… Он наступал — я пятился к кровати, так как больше было некуда. Ремень и правда скользнул меж его пальцев, перестав касаться брюк, и, загипнотизированный этим сильным, не принимающим отказов образом, я стащил с себя джемпер и докинул его до стула. Запнувшись о ножку кровати, я чуть не повалился на нее, но непоколебимое «Постель чистая! Сними штаны!» заставило меня в момент оттолкнуться рукой от кровати и расстегнуть джинсы. Приспустив их до колен, Антон толкнул меня на одеяло, сам снял мои штаны, обувь и носки; отбрасывал одежду как можно дальше, одним этим, надо думать, осложняя мой вероятный побег.       Мои ладони, стопы и поясницу холодило незнакомое постельное белье. Матрас качнулся, когда Антон, оставив брюки на полу, осторожно — двигаясь как наступающий хищник — на четвереньках занял место у моих ног… Я бы мог проклинать себя за то, что поддался сновидению, за то, что явился сюда сегодня, рассчитывая на отсутствие тех, кто мог бы нам помешать и спасти колеблющегося, переменчивого, нерешительного меня! — но в голове не умещалась ни одна мысль: все пространство под куполом моего разума заполнило учащенное сердцебиение — или даже пара, если прислушаться…       — Пока это все не особенно сильно отличается от того, что между нами бывает обычно, правда же? — рассудительно сказал Антон, нависнув надо мной, напряженно откинувшимся на локти.       Ключевое слово — «пока»… Я попытался ответить Антону вслух, но сосредоточенности хватило лишь на то, чтобы облизнуть губы да громко сглотнуть.       — Я понимаю… — прошептал он, и горячее дыхание породило электрические разряды на левой стороне моей шеи. — Правда… Я знаю, каково это: пугаться множества «А что если…», морально готовиться… Не обижайся, но ты слишком пуглив, — беззвучно рассмеялся он в мои губы, — ты никогда сам не решишься, будешь сбегать до скончания времен. Поэтому мне остается только взять все в свои руки; пережив «страшный» эпизод, ты успокоишься, увидишь, что бояться было нечего…       «Он прав, — думал я, принимая волнующий глубокий поцелуй, — но от понимания этого все равно не легче…» Чтобы зарыться пальцами в его волосы, почувствовать нежность порозовевших щек, мне пришлось полноценно лечь, и, в благодарность куснувший меня за губу, Антон приник к моему телу. Давненько я ощущал его прикосновения как в первый раз: чем чаще секс и неотделимые от него взаимные ласки, тем более сереет все испытываемое из раза в раз. Естественно, интенсивность удовольствия никуда не уходит, но больше у меня не встает от одних только его поцелуев, сколь пылкими бы они ни были; больше не бросает в дрожь от его пальцев, гуляющих по моей коже; больше не охватывает жар желания и смущения, когда он кусает меня или оставляет засосы, коими явно любит помечать «свою собственность»…       Так я думал — до сего дня…       Ведя дорожку поцелуев от шеи до груди, Антон погладил мой член через натянутую ткань боксеров; сквозь стиснутые зубы обрывок стона вырвался наружу. Растревоженные долгим поцелуем губы зудели, как если бы я окропил раны от укусов вином. Мне нужно было, требовалось прижаться ими к Антону — абсолютно плевать, к какой части его тела. Я не знал, куда деть руки — не знал, куда деть всего себя! Стоило мне дотронуться до плеч мальчишки, он сию же секунду приказным тоном отдал мне команду «просто лежать». Он знает, что я смогу ускользнуть хотя бы от малой доли своего стыда через отвлечение на дарованные ему ласки? Наказывает меня — желает окончательно истомить, помучать?.. Я не могу насладиться его волосами и кожей, пошевельнуться не могу, прижатый им к кровати… Мне остается бессильно стискивать пододеяльник да напрягать мышцы, чтобы вздрагивать как можно меньше от чувственных вспышек, порождаемых соприкосновениями моего тела и его губ, пальцев, языка…       По глупости я допустил мысль, что тяжелее мне быть не может, и Антон поспешил указать на явный просчет: отстранившись, он избавился от своего белья — взрывающие мое сердце адреналином секунды взгляд мальчишки впивался в мое лицо. Под ним я в полной мере ощутил себя распятым булавками насекомым; никаких более тактильных поощрений, пока не истечет этот короткий, но оттого не менее мучительный срок — ни малейшей возможности спрятаться от осознания собственного безусловного повиновения. От принятия того факта, что я, практически совсем обнаженный, лежу в качестве основного блюда на личном обеденном столе все еще шестнадцатилетнего мальчишки…       — Сними, — томно повелел Антон, указав глазами на мои трусы. Час от часу не легче… Но это был тот долгожданный шанс сделать хоть что-то, занять разбухшие мысли и подрагивающие от волнения руки.       Борясь со сдавливающим горло удушьем, я приподнял ноги и потянул боксеры к коленям. Высвободившийся из-под ткани член упруго плюхнулся мне на живот; трусы из ослабевших пальцев выпали куда-то на пол.       Ну все… Вот и она: беззащитность… Почему я так остро реагирую на то, что теперь совершенно раздет? Бессчетное количество раз мы с Антоном прижимались друг к другу, кожа к коже! — что сейчас, черт возьми, не так?! Однако задаваться этим вопросом было бессмысленно, ведь ответ я знал и так…       Как я и ожидал, Антон лег сверху, и его бедро бережно коснулось моей мошонки. Пальцы с нажимом прошлись по бокам, обрисовали каждое ребро через мышцы.       — Мужское тело так красиво… — неожиданно поделился Антон, разово двинувшись бедрами — его полностью вставший член от нетерпения потерся о мой, по низу живота растерлась капля смазки. — Я никому этого не говорил, но… как же возбуждает близость к мужчине — близость к тебе…       — Что ты… — сбивчиво выдохнул я, ничуть не сопротивляясь языку, скользящему по моему уху. Все сказанные Антоном в паузе в этой сладкой экзекуции слова будоражили кровь, учащали и без того скорое дыхание.       — …Я кончал снова и снова, представляя, как буду проникать в тебя, как стану трахать, держа за колени, в то время пока ты будешь умолять меня не останавливаться, сыпать пошлостями… Жаль, в реальности ты едва способен говорить, — с едким для меня превосходством ухмыльнулся Антон. Под ним моя грудь ходила ходуном с неугомонным моторчиком-сердцем, которое явно завели на чрезмерное количество оборотов. Любая моя эмоция, любая моя мысль проецировалась через кожу и кровь прямо в сознание Антона, не брезгующего показать свою проницательность: — Что, не согласен? Тогда, может, расскажешь, как сильно хочешь мой член? Чтобы соответствовать фантазии…       Да никогда… Скорее сырой хворост воспламенится от моего стыда…       «…Ты поведешь себя не так, как он этого от тебя ждет, и тем самым все испортишь. Он разочаруется в тебе…» — аукнулся в памяти внутренний голос, и мое лицо побелело на тон. Что же я тогда должен сделать?.. Ломать себя, выкручивать руки?..       — Эй, все в порядке, — с сожалением отозвался Антон, поглаживающий мои щеки и бороду. — Я разошелся, но тебе не нужно делать то, что ты делать не хочешь. Эм… помимо… очевидного… — посмурнел он.       Наверняка, в своих же глазах Антон — насильник… Не такой подтекст должен быть у его первого раза…       Заключив его погрустневшее лицо в ладони, я собрал остатки мужества и выдворил весь эгоизм.       — Может… стоит закончить с предварительными ласками и… перейти ближе к делу?..       — Я должен подготовить тебя.       — Этим… пожалуй… и займись…       Я задыхался от собственных слов, краснел от собственных позволений. В слепом отчаянии я зажимал запястьями глаза, слыша, легкие шаги Антона по полу, скрип открывающейся и закрывающейся тумбочки. Вновь чуть просел матрас: отнимая руки от лица, я знал, что увижу в пальцах мальчишки тюбик лубриканта, но не был морально готов к презервативам. На мгновение он замешкался сам, потом все же спросил:       — Я… смогу кончить в тебя? Или надо будет использовать их?       Сердце глотнуло воздух вместо привычной горячей крови. Я чувствовал, как внутри меня в ужасе открывала рот выброшенная на лед рыба. Я был ею, по сути…       — Убери презервативы, — только и смог выдать я, покачиваясь на последней ступени перед сердечным приступом.       Через плечо он бросил «резинки» на письменный стол, щелкнул крышкой лубриканта.       — Подними ноги.       Проклятие… Ну вот и приехали… Вильнув взором в сторону стены — там его и оставив, я притянул к себе ноги. Держать их под колени было не обязательно, но так я смог занять руки — только это уже не помогало. Как до этого дошло: я развел ноги перед ребенком…       Покрытые холодной смазкой пальцы принялись очерчивать анус — вполне знакомые мне ощущения еще с самого первого нашего с ним секса. В награду за добровольно поднятый белый флаг, Антон провел языком по члену и надавил на устье уретры: странно — болезненно, но приятно. В такой открытой позе полного подчинения все переживалось интенсивнее втройне: и удовольствие, и боль. Расслабиться и впустить скользкие пальцы внутрь себя было легко — но не терпеть их движение. Боясь звучать не шибко мужественно, я глушил множащиеся стоны, и от растущего в груди напряжения легкие по новой наполнялись воздухом ежесекундно. Горячий влажный рот Антона обхаживал головку, изредка опускаясь до половины члена. Три пальца свободной руки юнец ритмично вгонял в собственную задницу, что, помимо пульсирующего в члене возбуждения, рождало вполне логичный вопрос: что Антон задумал? В наш первый секс он делал так же, растягивал себя; зачем это сегодня? С другой стороны, вряд ли бы он занимался аналом, если бы не любил подобные ощущения…       Он стонал с занятым ртом, и каждый звук, исторгнутый его горлом, прокатывался по моему члену легкой вибрацией. К двум пальцам, медленно, но жестоко разрабатывающим меня, присоединился сначала третий, а потом и четвертый, выменявший-таки у меня громкий выдох боли.       — Ты же… не собираешься… всю руку в меня… засунуть?..       Антон непринужденно рассмеялся, выпустив из губ головку.       — Сегодня точно нет!.. У-у, ты так сильно сжал мои пальцы! Спокойнее, я шучу: я ни разу не фанат фистинга.       Ну хотя бы от этого извращения я в безопасности…       — Ну что, — спросил он, отстраняясь и садясь, — есть смысл узнавать, готов ли ты?       — Смысла нет… Но, несмотря на то, что к такому я навряд ли когда-нибудь буду готов…       Ну же, не будь тряпкой. Скажи.       — …я все-таки хочу этого…       В его искренней широкой улыбке жизнерадостного сияния было больше, чем в самом солнце.       — Спасибо, — кивнул Антон, в следующее же мгновение свешиваясь с кровати и извлекая из-под нее картонную салфетницу.       — Ты хранишь салфетки под кроватью? — впервые за все время повеселел я.       — И идиоту понятно, зачем в мужской комнате упаковка салфеток: уж точно не для вытирания слезок при просмотре печального кино. Так что оставлять их на видном месте пошло.       Я улыбался, давно уже опустив ноги и расслабленно положив руки на живот. Я наблюдал, как Антон стирает с обеих рук смазку, а из скрытых мраком глубин опять послышался колокольчик:       «Через считанные минуты ты сделаешь из мальчишки мужчину…»       Губы сжались сами собой. Что-что, а пошлостей я от внутреннего Я никак не ожидал. Хотя бы хуже этого оно ничего не сумеет придумать.       «Вот-вот он начнет дышать тебе на ухо, двигаясь в твоей заднице, точно поршень…»       Ну спасибо, сам виноват: «…хуже придумать не сумеет…», тьфу ты…       — Ты покраснел, — довольно подметил Антон, по-варварски выдирая из-под моей головы жесткую подушку. Затылком я приложился о матрас, и комната чуть-чуть качнулась, как взлетевшая на гребне игривой волны шхуна.       — Пока у меня от напряжения не идет кровь из глаз, думаю, все в порядке…       — Приподнимись. — Демонстративно он взбил подушку, и я только сейчас понял, для чего она ему.       — А, — обронил печально я, послушно отрывая задницу от помятого одеяла. Опускаться ягодицами на подушку было необычно и, я бы сказал, волнительно — если бы не догадывался, что последует дальше. А так «страшно» лучше описывает блеклое фиолетовое пламя, заполонившее все мое тело, сотворившее под кожей миллион микроскопических игл.       Распределив лубрикант по своему члену, Антон с нервной полуулыбкой лег на меня, и я, все так же нерешительно — борясь с самим собой, обхватил бедрами его бока. Сердце стреляло как волшебный самоперезаряжающийся дробовик, грудина под напором ударов и боли сдавала позиции: скоро происходящее раскурочит мне грудь, впустит в кровь воздух, изменит привычное течение относительно размеренных будней…       Нежная раскаленная головка надавила на анус — я застонал через нос, против воли напрягся, однако это не стало препятствием. Расходящаяся от внутреннего сфинктера боль сужала сознание: член Антона растягивал меня медленно, но легче от этого не становилось. Хотелось лишь, чтобы эта пытка окончилась — чтобы самая широкая часть вошла в меня быстро, рывком — я не мог думать о травматичных последствиях неуместной спешки. Я дышал быстро и неглубоко, как будто не мог надышаться перед смертью. Всего меня бросало то в жар, то в холод, от частых вдохов усугублялось головокружение — воздух не доходил до легких в полной мере…       — Дыши спокойно, — взволнованно приказал Антон, проводя пальцами по моей щеке. — Слышишь?       Я слышал. Но не мог вернуть контроль над собственным телом: страх, тысяча волнений, боль ослабили контроль, я больше сам себе не принадлежал. Потолок и встревоженное лицо Антона то меркли, то вспыхивали перед глазами — близился обморок…       Внезапно ладонь Антона зажала мне рот и нос. Я глухо замычал, впустую попытался сделать вдох или хотя бы выдох. Комната больше не пульсировала, меняя свет на тень и обратно, но ощущения стали острее. Я не мог понять, напряжен я или расслаблен, чувствовал только одно нескончаемое движение, усиливающее натяжение страдающей мышцы. Остановившись, Антон убрал руку от моего лица, и я судорожно захватил губами воздух, окончательно приходя в себя. Почему с ним такого не было? Почему в наш первый раз он боли не испытывал вообще? Это со мной что-то не так?..       — Как ты?       — Не знаю… — отдышавшись, ответил я. — Не мог не на полную вгонять?..       — Я вошел наполовину…       — О, — неприятно удивился я. — Там… каждый сантиметр ощущается… иначе…       Упираясь теперь уже обеими руками в постель, Антон осторожно уронил голову мне на грудь, словно сокрушенный жизненными обстоятельствами. Он разочарован?.. Я все испортил?.. Как мне все исправить?!..       Не зная, что и сказать, я неказисто погладил его по плечу, и мальчишка (хотя разве я могу и дальше так его называть?) поднял на меня взгляд. Его только что облизанные губы блестели, глаза заволокла пелена сдерживаемого экстаза, щеки розовели, как от нагрянувшего простудного жара.       — Ты… внутри такой тесный… — наконец выдал он, снова опуская голову, чтобы доставать губами до моей груди. — …горячий…       — Замолчи!..       — …влажный…       — Антон!..       — …сжимаешься всякий раз, слыша меня… Извини, я хочу до конца…       — Нет, стой! Остановись!       Кричал, вцепляясь в плечи Антона, я зря. Быстрее, чем раньше, но по-прежнему деликатно, он толкнулся вперед. За всем этим давлением, натяжением, дискомфортом проглядывал малюсенький тусклый огонек, сияния которого было недостаточно для зарождения удовольствия. На которое, к слову, я и не рассчитывал, заявляясь сюда. Не рассчитывал на свое удовольствием, если быть предельно честным. Все, что я делаю, это плачу за доброту Антона своим стыдом, за его всеобъемлющее понимание — своей болью. Не мне должно быть хорошо. Не я терплю ночные крики, нерешительность и эксцентричность любимого человека. Не у меня завтра день рождения.       — Я… начну, хорошо? — спросил Антон, выпрямляясь и прижимая мои колени к груди — надавливая ладонями на нижние стороны бедер. Он не дожидался моего ответа или даже кивка, так что больше предупреждал о том, что остановить ему было уже не под силу.       По его постоянным, тягучим движениям можно было отсчитывать секунды. От мерцающего в мыслях признания: «Антон — во мне…» — ум заходил за разум, возбуждение подогревало кровь, голос становился громче. Пальцы мучали пододеяльник и края подушки, приподнимающей мой зад, веки опускались на глаза в слабых попытках отдалиться от неоднозначного положения, в которое я попал, но темнота делала мое тело лишь чувствительнее. От каждого толчка члена Антона — в виски била волна дезориентации. Я слабел и сознанием, и телом, уже не представляя, по причине первого или второго раскрепощенно постанываю с открытым ртом — и хочу, искренне ХОЧУ БОЛЬШЕГО… За следующую пару минут Антон остановился дважды: в первый раз — совсем ненадолго, так что я не успел испытать огорчение; отщелкнув большим пальцем крышку лежащего рядом тюбика, он выдавил немного геля на мой член и размазал по нему лубрикант, возобновив движения. Двойная стимуляция срывала все засовы! То, как Антон имел меня, усиливало эффект от его покрытой нагревшимся лубрикантом руки — и даже более того! Чем дольше он мне дрочил, тем больше въедалась убежденность, что я в следующий момент могу кончить задницей!.. Но дальше Антон с мычащим полустоном из меня вышел, и жалость я не просто ощутил — я едва не озвучил ее. Уже все? Но он же хотел кончить внутрь, спрашивал об этом… Неужели в итоге ему не понравилось? Нужно было что-то делать, а не просто лежать? Стараться сдавливать его? Или наоборот?..       — Почему?.. — только на это и хватило моих сил.       — Потому что если мы продолжим — я очень быстро кончу… — с заметной одышкой ответил он. — Не двигайся.       Я и не собирался: не представлял, чего он ждет от меня дальше, если решил все прекратить. Но, как оказалось, я совершенно неправильно истолковал его слова!       Встав на громко скрипнувшую кровать ногами, Антон аккуратно опустился на мои задранные бедра, как на стул, — и на смазанный лубрикантом член. В отличие от меня, он не мучился от неторопливого самого первого движения: он раскованно запрокидывал голову, насаживаясь на член быстрее и глубже. Никогда прежде я не чувствовал себя настолько пассивным, насилуемым, при этом будучи в нем. Он использовал меня как мебель, как секс-игрушку, как вещь — и от этого я был в темном развратном восторге!       По громкости моих стонов Антон понял, что я близок к финалу, — и опять поменял роль, не дав мне шевельнуться. Он делал это всякий раз, замечая, что один из нас с минуты на минуту может кончить. Он самовольно трахал мою задницу и член, утопая в наслаждении, навязанном мне, пока, наконец, я не кончил от полуминутного петтинга: все это время я был на пределе, балансировал на грани возможностей своего тела — и вот все-таки сорвался в захлестнувшую на считанные секунды мои глаза тьму. Либо я сжался, кончая, либо Антон точно все рассчитал — и финишировал с незначительным опозданием. В пучине умопомрачительного оргазма я не успел заметить ни излившееся внутрь меня семя, ни момент, когда Антон вытащил член и рухнул на постель левее меня. Тяжело дыша с ним в унисон, я не мог напрячь анус — не чувствовал сфинктер вообще. Я боялся проверить пальцами, открыт ли он, зная логичный ответ заранее; теплилось желание ощутить кончиками пальцев горячую сперму Антона во мне, но мальчишка так сильно меня измотал, что было не до удовлетворения любопытства. Только через пять минут я смог с уверенностью сказать, что, да, вот сейчас я напрягаюсь сзади, а сейчас расслабляюсь — все в порядке… И все эти пять минут мы с Антоном молча пялились в потолок, ища место на ментальных полках, куда пережитый опыт возможно было бы уместить.       — Скоро вернутся родители, — озвучил Антон пугающую меня правду. Думаю, Павлу и в голову не придет, что его названный сын мог завалить взрослого мужчину. Наверняка, он решит, что я «обесчестил» ребенка на его кровати, и мучительно и изощренно вывихнет мне каждую конечность.       — Минут десять есть в запасе?.. Не уверен, что смогу сейчас встать…

***

      Через десяток минут, как по будильнику, мы покинули испачканную лубрикантом постель, наскоро привели себя в порядок, стерев с кожи столько спермы и смазки, сколько можно было стереть, и разобрались в раскиданной по всей комнате одежде. Уйти из квартиры, в которой меня может застать Павел, хотелось, от греха подальше, как можно быстрее. Антон вызвался меня сопроводить до дома, я убедил его в отсутствии необходимости вообще куда-то идти — в конечном итоге было решено, что эскорт мне нужен до метрополитена, и Антон обулся у порога да накинул куртку.       До пункта назначения мы шли молча, периодически глупо улыбаясь в асфальт. Я не знал, о чем говорить, темы не шли в голову абсолютно — не хотелось тратить слова на пустую трепотню о погоде. Нам обоим было неловко. Я облегченно ликовал, распрощавшись со стыдом, но смущение проткнуло голову сваей.       Мы остановились у узких ступеней подземного перехода, за которым располагался вход в метро. Спускаться Антону смысла не было, так что я посчитал разумным расстаться с ним на сегодня здесь. Только как это сделать? Поцеловаться мы не можем в связи с менталитетом страны, в которой живем. Обняться по-семейному не получится: когда один человек побывал в другом в сознательном возрасте, даже рукопожатие сексуализируется до предела. Собственно, по этой причине и пожать друг другу руки мы не могли — да и как бы это выглядело вообще?! «Спасибо за секс. До свидания!» — сплошная нелепица…       Существовала всего одна фраза, уместная в этом и только в этом случае.       — С наступающим днем рождения, — поздравил я Антона, с очаровательно скромной улыбкой взглянувшего на меня. Как после такого ему удается выглядеть настолько невинно, скажите на милость?..       Спицы в колесах свистели все громче, яростнее шумел тротуар под шероховатостью шин. Удалой трюкач на кислотно-зеленом велосипеде резко завернул с асфальта на лестницу и с радостным улюлюканьем покатился вниз. Чудом я успел вовремя дернуть в сторону Антона, чтобы недоделанный каскадер не задел его рулем. Пятки моих ботинок нависли над нижней ступенькой. Потеряв равновесие, я качнулся назад и кубарем устремился к последней ступени! Небо, камни, рыжие стены и потолок перехода сменяли друг друга в лихорадочной мешанине! Где-то у самого конца меня настиг тупой удар, я развалился на водосточной решетке, раскинув руки. Мысли и чувства, похоже, падали куда медленнее.       — Господи, как ты?! — воскликнул Антон, присев рядом с моей головой. Он бегло окинул взглядом все мое тело, словно проверяя, не растерял ли я какие-нибудь кости.       — Без… понятия… — гулким эхом откликнулся я.       Вокруг собиралась группка зевак, лежать и дальше у всех на виду у меня не было никакого желания. Бодро приподнявшись, я двинул правой ногой, чтобы встать, — но боль швырнула меня обратно на грязную решетку и громким рыком распространилась по всему переходу.       — ЧТО?! ЧТО ТАКОЕ?! — запаниковал Антон.       — Н-нога…