Совсем не мечта!

      В том злосчастном подземном переходе нам дико повезло напороться на чужую доброту: незнакомец средних лет, ставший свидетелем падения Марка, помог мне дотащить его до серой легковушки и на ней подбросил до ближайшей больницы. Прикрывший покрасневшие глаза рукой, Марк лежал на заднем сиденье, в то время как я сидел на переднем пассажирском. Я хотел бы оказаться там, предоставить ему свои ноги в качестве подушки, касаться пальцами его волос и лба — даже не знаю, больше для чьего успокоения — моего или его. Изо всех сил, коих было не так-то уж много, я играл безэмоциональную взрослость, но каждую минуту приходилось украдкой вытирать влажнеющие пощипывающие глаза. Внутри звенели натянутые нити нервной паутины, звонко, точно струны, разрывались истощенные волокна. От вины.       Стой я не на пути того придурочного лихача, Марк бы не пострадал… Не возьми я его сегодня, быть может, он был бы хоть самую малость ловчее и не страдал бы сейчас от боли, представить которую я могу лишь с трудом: да, я часто отхватывал в драках, но никогда ничего не ломал — а он, уверен, не просто ушиб при падении ногу…       Если бы я не искушал судьбу, не испытывал дурные приметы, о которых он так часто говорил… Нет, я по-прежнему не верю ни в Бога, ни в сглазы и прочую мистическую чушь. Но ловлю себя на мысли, что если следование глупым, бессмысленным, изжившим себя обрядам могло в одной тысячной процента повлиять на ситуацию, — ради него — я бы изменил собственным взглядам…       Когда-то, не так давно, мне было столь же досадно, больно и страшно…

***

      Щелкнула задвижка на двери кабинки, и вымотанный я сел на опущенную крышку унитаза. Школьный туалет был пуст и тих — только из ржавого крана изредка капала вода и разбивалась о покрытый разводами фаянс. Через приоткрытую форточку теплеющий весенний ветер врывался в царство кафеля и дешево покрашенной древесины, служащей перегородками и скрипучими дверями.       Стерев ладонью с лица кровь, я взглянул на дрожащую от адреналина руку. Теперь алыми мазками она была покрыта с двух сторон: и разбитые костяшки тоже…       Как я пойду домой в таком виде? Что скажу отцу? Когда Паши нет рядом, он вечно слетает с катушек, душит родительской заботой, будто я ребенок неразумный… Он любит меня, волнуется — я не идиот, понимаю. Но он ведь тоже когда-то был вспыльчивым и молодым?.. Маловероятно. Подобное можно сказать про Пашу, но не про моего отца. Интересно, остался бы он таким же святым и рассудительным, услышь он то, что от этих тупорылых уродов услышал я?.. За такие слова нужно морды бить, что я и сделал. Плевать, что не без урона для себя…       Коридорная дверь распахнулась с шумом, и по кафельному полу, к моему глубочайшему удивлению, застучала пара невысоких каблуков. Это же мужской туалет… Мужской же?.. Да нет, точно мужской: я такой глупой ошибки бы не допустил, даже будь у меня сотрясение. Беззвучно я привстал и приник глазом к узкой щели между дверцей кабинки и косяком. У окна замерла моя одноклассница. Обычно лоснящиеся длинные бронзовые волосы ныне поблекли, и два хвоста издали смотрелись жалобно опущенными ушами кокер-спаниеля. Ее узкие плечи подрагивали, как и вся спина, из-за чего локоны волновались, двигались будто сами собой.       Привязчивая мелодия донеслась из кармана школьного пиджака. Она грохотала вперемешку с эхом, посему через пару секунд, когда ее заменил тихий расстроенный голос, тот показался едва различимым:       — Да… На втором этаже, в мужском туалете… Ладно, я подожду…       Не оборачиваясь, практически не шевелясь, она спрятала умолкшую трубку обратно в карман и, как и пообещала кому-то, ждала. Стояла у холодного стекла под нисходящими потоками весеннего ветра.       На этот раз дверь открылась медленно. Она скрипела протяжно и натужно, как если бы выдавливала извинения за вторжение в чужую тишину. Я слышал тяжелые неспешные шаги, видел в щелку темные брюки и серую куртку — приготовился утолить любопытство и всмотреться в лицо, когда одноклассница остановила вошедшего громкой мольбой, и он, недолго думая, сел прямо на пол, привалился спиной к грязной стенке. Моему пытливому взору была доступна левая половина его тела: непослушные завитки каштановых волос, меланхолично расслабленное плечо, лежащая на колене рука.       — Почему здесь? — спросил он, и девочка кратко взглянула на него.       — Потому что в женском туалете стопудово будет эта корова… с ее курицами и тупыми шутками…       «Корова», «курицы», «тупые шутки» — похоже, я пропустил что-то весьма занимательное, решив прогулять пару последних уроков. Наш класс никогда не славился дружелюбием, как и весь школьный мирок в целом…       — Расскажешь, что случилось?..       — Нет, — энергично помотала головой она.       — Я пойму…       — Я знаю. Но какой смысл воду в ступе толочь… Я говорила тебе обо всем этом скотстве десятки раз — я как заезженная пластинка…       — Я не против…       — Я знаю, — чуть позитивнее повторилась она. — Я против… Я хочу уйти… Я не хочу здесь оставаться…       — Тогда пойдем, я скажу твоему учителю, что тебе нужно домой по семейным обстоятельствам…       — Нет, ты не понял. Я хочу уйти отсюда — из этой школы. Тут отвратно. Вбухивают деньги на ремонт, потихоньку приводят все в порядок, но люди здесь все те же: язвительные, грубые, завистливые, жестокие…       — А где-то бывает иначе? — грустно усмехнулся он, и эти иронично-правдивые слова отозвались во мне блеклой вспышкой чувств. — Ты говорила со своими родителями об этом?       — Да, много раз. Они не понимают…       — Считаешь, я смогу их убедить? За этим позвала?       — Нет. Они, скорее, поступят вопреки твоим словам.       — Тогда для чего я здесь?       — Для поддержки, конечно же, идиот… Только ты способен меня понять… Правда же?..       Она стояла ко мне спиной, глядела на него с надеждой — я чувствовал это в каждом выбранном ею слове… Он молчал. Капала вода. Разыгравшиеся птицы запели под окном, и в помещении стало немного светлее.       — Ты сбежишь, — наконец заговорил он, — но это ничего не изменит. Люди везде одни и те же. Те же камни, некоторые из которых мы впустую величаем «домом». Те же проблемы, пересуды, обиды… Ничего не меняется, пока не меняемся мы. Понимаешь?       — Но ты же сбежал, — с нотками белой зависти возразила она. — У тебя… теперь свой личный дом. Ты не сталкиваешься с людьми, проводишь время наедине с собой и своим хобби. Ты волен делать все, что тебе заблагорассудится — потому что ты сбежал… Скажи, ты счастлив?       Этот вопрос, адресованный совсем не мне, вошел в грудь с болью: если мне, не имеющему, по сути, отношения к подслушиваемой приватной беседе, так тяжело слышать его, то каково же ему?.. Я хмурился, сам того не замечая. Вслушивался в молчание, вязкое и засасывающее, словно болото.       — Нет… Нет.       — Тогда почему не вернуться?.. Ты в любой момент можешь сбежать опять, только уже сюда…       — Серьезно хочешь знать?.. Потому что я трус… Потому что я боюсь и ненавижу людей — ненавижу за то, что боюсь. Они… такие, как ты их и описала. Зачастую хуже. И даже встречая относительно хорошего, доброго по отношению к тебе человека, ты запускаешь таймер — бесчувственный отсчет до того момента, когда он либо сам тебя предаст и оставит на месте себя ноющую, зудящую пустоту, либо, ни в чем не виновный, исчезнет из твоей жизни и этим ее уничтожит… разобьет тебя на куски… Люди ранят друг друга и не помогают подняться; умирают — и тем самым убивают нас… Я выбрал побег. И вот я заперт. Мне не выбраться наружу. Это был неправильный выбор. Не совершай моих ошибок. Тебя ударили — бей в ответ, будь сильной, не позволяй вытирать о себя ноги. Иначе… — Он печально вздохнул, и со стуком его затылок встретился с ледяной неприветливой стенкой.       Он не заканчивал мысль: она и так была предельно ясна. Всем присутствующим.       Пораженный услышанным я осторожно сел обратно. Исчезла необходимость ловить чужие шаги, шорохи одежды, скрип закрывающейся двери. Только что я слышал собственные мысли…

***

      Протянув незаметно для водителя левую руку назад, я нашел тепло родных пальцев, холодных по вине нервной дрожи. Мы не выпускали руки друг друга до тех пор, пока здание больницы не выросло из-за угла…