Совсем не мечта!

      Решаясь пойти навстречу сексуальным желаниям Антона, я предполагал, что этот день запомнится мне дискомфортом и болью, однако все же он сумел преподнести мне сюрприз. Неприятный.       Уперевшись спиной в изгиб холодной больничной стены, я полусидел-полулежал поперек ряда сплавленных металлических стульев. Ранее Антон помог мне поднять и положить ровно травмированную правую ногу, потому что сделать самостоятельно я это не мог, как и поменять позу теперь. От льда стали ныл копчик, я уже почти не чувствовал онемевших ягодиц, к сожалению по-прежнему ощущая относительно терпимый зуд в заднем проходе: все-таки первый анальный опыт в нижней роли не располагает к последующему длительному сидению на пятой точке. Но иного выхода у нас не было — очередь к дежурному врачу была длинна. Антон сидел по соседству с моими ногами, бледный и терзаемый виной. Его руки нервно мяли друг друга, брови проложили глубокую морщинку над переносицей. Отчаянным волчьим взглядом он провожал проходящих мимо людей, будто они одним своим существованием отдаляли мой черед проковылять в тринадцатый кабинет. Хотя у меня ранее и не было возможности спросить, я все же был твердо уверен, что Антон ненавидит тратить время в очереди так же сильно, как и я или любой другой случайно выбранный человек. В отличие от большинства, я, тем не менее, умел мастерски коротать время: благодаря натренированной в раннем детстве фантазии, минуты и даже часы проносились почти незаметно! Если бы я сумел возвести вокруг себя воображаемые красочные стены с личным мирком внутри них, так бы случилось и в этот раз, но ноющая боль в ноге, заднице, пояснице и спине, как на резинке, дергала меня обратно в реальность, мучительно скучную. Обняв свои локти, я попытался заснуть — полнейшая «засада» ждала меня и тут: нога была против. В итоге, когда подошла наша очередь, я был готов ласточкой влететь в кабинет — резко сбросил ноги на пол! — и столь же резко откинулся на металлическую спинку, проглотив громкий вскрик. Антон побелел еще на пару тонов; заботливо он помог мне подняться и добраться до низкой кушетки в кабинете врача. Похоже, получи я травму серьезнее, окончательно бы его добил… Сердце начинало саднить от одного только взгляда на Антона, кажется, едва сдерживающего слезы. Хорошо, что я пришел к нему сегодня, а не завтра, в день рождения — испортить такой важный день было бы еще стыднее… Хотя о чем это я: заявись я к Антону завтра, не столкнулся бы с велосипедистом и не оказался бы здесь. Все обошлось также, если бы я ушел сразу, занеся подарок…       Раз моя сосредоточенность дала громадную течь, Антон ответственно встал у штурвала и рассказал врачу причину нашего визита. Доктор, высокий лысый сухопарый мужчина в овальных очках, прощупал мою ногу, будто намеренно делая мне больно каждым нажимом тонких пальцев. С весьма очевидным признанием невообразимой скуки в самом его голосе, он сказал, что, в принципе, все ему ясно, но для уверенности нужно сделать рентген. Что именно ему, как специалисту, было ясно, он объяснить не потрудился и отправил нас на другой этаж. Я и видел, и чувствовал, что Антона горестные приключения сегодняшнего дня уже доканывают, попробовал отправить его домой — попытка вышла жалкой: «Ты можешь уже идти, я справлюсь сам!» — когда не получается самостоятельно шагать, звучит как так себе заверение… Мы отсидели очередь к рентгену, вновь застряли перед тринадцатым кабинетом, а после ждали в нем, пока врач носился по больнице, узнавая, куда подевался снимок моих берцовых костей — а может быть, элементарно, пошел покурить, перекусить, устроил себе десятиминутный перерыв… Лежа на кушетке, я думал о том, что скорее выздоровею сам, чем дождусь хоть какой-то помощи от отечественных медиков. Мне было не столько обидно за себя и правую ногу, напоминающую о себе каждую минуту вспышкой легкой боли, сколько за Антона, сгорбившегося на стуле подле меня. Электрический свет проливался на его волосы так, что порой мне виделась седина среди солнечных прядей. Будь я на его месте, тоже бы поседел. И все-таки быть рядом с больным дорогим человеком труднее, чем самому болеть…       Дверь в кабинет толком не успела открыться, как мы услышали:       — Сегодня Ваш счастливый день!       — Не сказал бы, — скривился я, следя взглядом за вернувшимся доктором. — Бывали деньки и получше.       — У Вас вполне мог быть перелом, — как ни в чем не бывало продолжил врач, — а Вы отделались трещиной в большеберцовой кости.       — И сколько нога будет восстанавливаться? — озабоченно осведомился Антон, выпрямив спину.       — Месяца два, а вообще — смотря как будете лечиться.       Антон жалобно поджимал губы, хмурился и тупил взор. Его выражение лица и, стало быть, самочувствие только ухудшились в момент, когда мне сделали укол обезболивающего в ногу перед наложением гипса. Джинсы показались врачу слишком узкими, посему он разрезал их ниже колена. На мгновение мне вспомнился наш с Антоном первый раз, ножницы в его руках и треск вспарываемой ткани. Это теплое воспоминание послужило не афродизиаком, а успокоительным: я точно погрузился в приятно горячую воду, наполнившую ванну до краев и укутавшую мои плечи… Конечно, это мог подействовать укол; я предположил, что в шприце было обезболивающее, но попавшийся мне доктор отчитываться о том, что делает и с какой целью, не любил. Я практически не запомнил, какие манипуляции он проделывал с моей ногой, — все мое внимание захватил Антон, украдкой сжавший мою руку, соскользнувшую с кушетки в недосягаемость для глаз врача. Он стискивал мои пальцы до боли, они заходили друг на друга, ютясь из-за отсутствии места в напряженной ладони Антона; я надеялся, что от этого ему станет лучше, но, к собственному глубокому разочарованию, не видел положительных изменений в любимом лице.       Врач надавал пару десятков рекомендаций, которые я запоминал через слово, благо Антон вызубрил все. Он также вручил Антону бумажку со списком препаратов, которые стоит приобрести, с его слов, в ближайшее время; видать, уяснил по моему растерянному виду, что полагаться разумнее на моего «друга». Далее из его уст я услышал только:       — Носить Вам гипс четыре-пять недель, после чего придете на рентген снова, и если кость восстановится… — Все последующие слова мне слышались монотонным бульканьем.       Как не обремененная мыслями аквариумная рыбка, я хлопал глазами в сторону гипса, сковавшего мою ногу от чуть выше колена и до низа голени. В таком виде я буду два месяца?.. Как мне выгуливать Везунчика? Как, в конце концов, из постели выбираться, как готовить себе еду?.. Ладно, с последним я явно переборщил: жить пару месяцев на лапше быстрого приготовления — практически моя детская мечта! С питанием проблем не будет. Да только как мне в магазин за ней ходить? Заказывать сразу целую коробку на дом? Хороший вариант, но как же открывать дверь курьеру?..       За короткие несколько минут я так глубоко погрузился в свои поверхностные размышления, что искренне удивился, когда Антон коснулся моего плеча. Снова забывшись, я наступил на больную ногу, пока, как несгибаемый деревянный солдатик, слезал с кушетки. Боли я не ощутил, лишь колкое давление в кости — и яркий стыд, ведь через секунду меня отчитал врач, напомнив, что на правую ногу мне нельзя вставать вообще. Мне было грустно из-за выплеснувшегося на меня раздражения доктора, из-за нелепой беспомощности, которую я ни за какие коврижки не хотел проявлять перед Антоном… Моя психика была вымучена, как выжатый лимон, так что в такси я сразу отрубился. Я был слишком сонным, совершенно не в себе, по прибытии домой; кружа в тумане смутной боли, я впустую метался на распутье: повиснуть на Антоне, позволить ему дотащить меня до двери квартиры — либо втихаря опираться на треснувшую кость, чтобы облегчить Антону ношу, не быть мешком картошки. До порога я украдкой делал второе, после порога — обессилив, первое. Я рухнул на кровать абсолютно никакой. Не верится, что сегодня я мог испытывать счастье, восторг, блаженство — а ведь именно это и было там, в комнате Антона… Я накрыл лицо обеими ладонями, будто захотел стереть усталость с кожи, но на самом деле скрыл позорный румянец от Антоновых глаз. Под больную ногу сама собой занырнула одна из подушек, и каменное напряжение в полусогнутом колене постепенно начало развеиваться. Обойдя кровать, Антон лег на свою половину постели и без сил перекатился на бок, печальным лицом ко мне.       — Прости меня… — драматично вымолвили мы оба, и я отнял ладони от глаз. Антон глядел на меня с не меньшим удивлением — я точно в зеркало смотрелся!       — Ты-то за что извиняешься? — горько улыбнувшись, спросил Антон. — Это моя идея фикс ослабила твое тело… иначе бы ты не упал…       — Издеваешься? Я, заходя к тебе с коробкой, отбил руку о дверную ручку. Я — ходячая катастрофа! Я на ровном месте падаю. Но в этот раз подпортил тебе день рождения, бросил тень на светлый завтрашний праздник…       Как только мысли слетели с языка, я крайне не вовремя осознал, насколько же пафосно они звучат. И эгоцентрично! С какой стати мои происшествия должны влиять на жизнь другого человека, тем более на грядущий день рождения? Я же не пуп земли!.. Жаль, сказанное не забрать назад. Меня тянуло начать долгие и путанные пояснения того, что уже прозвучало, но, знаю по опыту, так я бы только усугубил ситуацию!       — Ты — болван, — поставил Антон жирную точку в моих терзаниях. — Даже если бы ты завтра упал, это бы ничуть не испортило мой день рождения. Ты забавно падаешь! Видел бы себя: помереть от смеха можно! Мультяшки по ступеням сыпятся грустнее, чем ты!.. А если серьезно… ты не свернул себе шею — я уже счастлив. Тем более, у твоего положения я вижу значительные плюсы. Для себя.       — Плюсы? — Со старческим оханьем я умудрился перевернуться на бок и улыбчиво посмотрел Антону в глаза. — И что же это за выгода такая?       — Например, ты самую малость беспомощен — теперь я могу заботиться о тебе. Поиграть в сиделку.       — Или в молодого доктора, решившего ночью проведать своего пациента… — подкинул я идейку.       — Вообще-то, я имел в виду настоящую сиделку, но твое предложение тоже очень даже ничего, — ослепительно улыбнулся Антон. Его лучащаяся позитивом красота держалась на лице совсем недолго. Он резко сел, обнял колени — оставил меня в недоумении пялиться на его затылок. — Будет… проблематично тебе помогать, учитывая, как далеко я живу… Я не смогу мгновенно оказываться рядом, если ночью тебе нужно будет в чем-либо подсобить, я буду зависим от времени и транспорта…       — Ничего. Я вполне справлюсь как-нибудь сам. А если нет, заплачу профессионалу: есть же люди, присматривающие за другими за деньги…       — Я совершенно не к этому вел. — Он повернулся вполоборота, тяжело сглотнул, словно пропихнул волнение вниз по пищеводу. — Я понимаю, что это наглость — так грубо навязываться, но… быть может, мне будет лучше жить с тобой?..       Я поперхнулся воздухом, но не сумел даже закашляться: все шестеренки, весь механизм моего организма в одно мгновение встал — время остановилось, замерла боль в ноге. Расцветала неопределенная пустота у сердца.       — …Ну… не «жить», а «пожить» — временно! — поторопился объясниться Антон. — Как когда я на ночевку остаюсь, только чуть дольше, не намного!.. Ответь хоть что-нибудь, у меня сейчас сердце остановится! Я сболтнул глупость! Зря ляпнул, я понял! Разрули неловкую ситуацию — ты же взрослый как-никак!..       Я зачерпнул губами воздух и издал протяжное мычание: ну, ничего, начало положено! Только дальше что говорить, если я не могу понять даже то, как отношусь к словам Антона?..       — Ты… эм-м… не обязан отрываться от семьи только потому, что я упал и треснул, как… старая кофейная кружка, — в сторону ухмыльнулся я. — Сожительство — это очень серьезный шаг, который уж точно не должен базироваться на жалости или ложном чувстве вины.       — Ты уже с кем-нибудь жил?.. — поинтересовался Антон, заламывая пальцы. Он не смотрел на меня, потому что — мы оба знали — такой взгляд получился бы жалобным, одним этим он снес бы все засовы, расплавил б все замки.       — Нет, никогда.       — Это меня радует… Прости, я, наверное, беспардонное ненасытное чудовище в твоих глазах: буквально сегодня ты пошел на гигантские уступки, а я вместо необъятной благодарности клянчу все больше и боль…       — Давай будем жить вместе, — выпалил я.       Антон остолбенел, и отсутствие его движений лишь больше оттенило автоматную очередь моего сердца. Боль в груди убивала, ныли ладони, стенала каждая кость, в животе мои нервы перекусывали змеи — на фоне этого фейерверка красочных недомоганий ощущения в больной ноге померкли. Молчание — отсутствие ответа! — пытало меня, резало без ножа!       — Но должен предупредить, — заговорил я, и змеи умерили пыл. — У меня есть тайные занятия, с которыми тебе придется мириться.       — И о чем идет речь? — усмехнулся Антон.       — Я… читаю в туалете.       — Чего? — рассмеялся он.       — Нет, ну… там нечем заняться! У меня должна работать голова! Если я не читаю, появляются всякие мысли…       — Допустим, — псевдосерьезно кивнул Антон. — Но почему твое действительно странноватое признание прозвучало так, будто должно доставить мне какие-то неудобства?       — Понимаешь ли, я не люблю бросать дело на середине, поэтому пока не дочитаю главу, не выйду.       Он мелодично рассмеялся не то от моей и своей неловкости, не то от только моей дурости. Его руки нежно коснулись моих ребер, лоб прильнул к груди.       — Идиот ты переломанный… — выдохнул Антон, и я, неудобно извернувшись, обнял его в ответ. — Мы что, правда будем… жить вместе? Если ты предложил из жалости, то лучше все оставить так, как есть…       — Сегодня ты правильно сказал: пока я не решусь, не узнаю, что бояться было нечего.       Ведь нечего же?..