Совсем не мечта!

      Неотпускаемый настойчивым взглядом мальчишки в инвалидном кресле, я должен был бы погрузиться в воспоминания о том, как познакомился в университете с Настей, как мы были близки первые годы и как, откровенно говоря, случайно появился Антон… Однако память сделала финт ушами и перебросила меня в предпоследний класс…

***

Начало 2000-х…

      …запах пыли давно уже приелся, глаза привыкли к полутьме. Мне нравилось проводить свободное время в заброшенном подвале в окружении поломанных парт и стульев, вынесенных из классов и школьных коридоров, — это место невероятно сильно отличалось от стерильности моего дома, которой я вынужден был соответствовать с малых лет. Прижавшись как бы невзначай к чужому плечу, я обдавал кожу частым глубоким дыханием. Движения руки едва знакомого мне одноклассника сливались с влажным скольжением моей ладони по его члену. Сколько спермы уже впитал перемешанный с пылью песок под нашими ногами?.. Мой стон отстал от его на секунду-другую. Нахлынуло бесцветное дежа вю: как и любой, кто оказывался в этом подвале вместе со мной, старшеклассник наскоро вытер руку о носовой платок и вырвался в блеклый солнечный свет, глухо захлопнув за собой противно скрипящую дверь. Завороженно я стоял какое-то время на месте, привалившись к грязной кирпичной стене, сводил пальцы вместе и разводил вновь, чтобы между ними сперма образовывала подобие поблескивающей паутины. Через заляпанное краской небольшое оконце над моей головой ленивые лучи падали на волосы и плечи, подчеркивали серые следы на спине пиджака. И опять я забыл его снять; знал же, что обязательно буду прислоняться к стене и весь «изваляюсь» в пыли…       Воспользовавшись салфеткой, коими «на всякий случай» были набиты карманы моих брюк, я поднялся по бетонным ступенькам, потянул на себя ржавую дверь, и на ладони от ручки остался грязный рыжий песок. Умеренный ветер подул в лицо и за замявшийся воротник. Я оказался на пятачке, выбившемся из площади школьного двора как хвостик у запятой. От весенних луж на корявом асфальте уже практически ничего не осталось, высокие кустарники и редкие деревья в середине двора хвастливо трясли свежей листвой, цветы на клумбах покачивали спящими головами. Моего недавнего «друга» нигде не было видно — как сквозь землю провалился от стыда, всегда сменяющего аморальную похоть. Забавно на переменах наблюдать, как посетившие хоть раз мой подвал ученики трех старших классов строят из себя голодных до женских сердец ловеласов: от столь концентрированного лицемерия мутит…       К закутку стремительно приближался шум скорых шагов — подошвы старых кроссовок усердно стирались об асфальт. Этот звук я узнаю где угодно… Первой же мыслью было занырнуть обратно в подвал, но бегун вылетел из-за угла, вмиг приметил меня и остановился. Похоже, остатки зимней прохлады были ему нипочем: в футболке и шортах посреди апрельского двора он выглядел так, будто перепрыгнул сюда из жаркого лета. Короткие черные волосы были взмылены, футболка пропиталась потом на груди, спине и в подмышках, редкие капли скатывались по широкой шее и исчезали под ключицами… Я перевел окаменевший взор на его ноги, но всего лишь попал в следующую зрительную ловушку: крепкие икры, темные волосы… Жаль, бедер не видно из-за свободных шорт до колен. Одноклассник смотрел на меня осуждающе из-под выразительных черных бровей. Карие глаза играли светом и обращали его даже не столько в раздражение, сколько в ненависть.       — Опять?.. — с омерзением выплюнул он, и я состроил насмешливую мину.       — А наш «комсомолец» все наматывает круги! Какое усердие!       — «Комсомолец» — не обидное прозвище, — ответил он, уперев руки в боки и повернувшись ко мне всем телом. — Чем чаще вы пытаетесь меня им задеть, тем больше я ощущаю вашу зависть — и это заряжает невообразимо огромной дозой энергии! А чем тебя наполняет прозвище «подвальная шлюха»?       Проглотив укол гордости, я фальшиво усмехнулся в сторону и хотел уже уйти, бросил на прощание:       — Пошел в задницу…       — Я тебя так не называю, — вдруг сказал он и подступил чуточку ближе. — Они… называют…       — И ты знаешь почему? — вызывающе перевел я на него взгляд.       — Догадываюсь… Слухи ходят…       — Так чего разнюхиваешь всегда тут неподалеку? Для отвода глаз? Вперед, прошу! — выкрикнул я и, отойдя вбок, махнул рукой на проржавевшую дверь. — Заглянуть ведь хочешь? Чтобы потом как ни в чем не бывало снова делать вид, что ты и умница, и спортсмен, и волонтер, и храбрец каких поискать! Павел Воронцов! Идеальный и непогрешимый!       Он сплел руки на груди, насупился, молча зашевелил челюстями, как бы пережевывая мой наезд. Ветер подул опять в мою сторону, принес с собой запах пота Паши, и в горле у меня пересохло, непреодолимо потянуло облизать губы — но нет, не когда он смотрит на меня, сердито, обиженно…       — Омерзительно, — отчеканил он. В груди стрельнула боль, которую я не выдал ничем. — Так вести себя — омерзительно…       — Значит, не заглянешь в мой подвальчик? Какая «жаль»! — саркастично отозвался я и прошел мимо него. Этот запах манит, заражает слабостью… Я едва могу ногами двигать, того гляди упаду… окажусь на земле рядом с его шитыми-перешитыми кроссовками, ухвачусь за мрамор, скрывающийся под его кипящей кожей, оближу бедро…       — А ты ведь мог… — начал было Паша, но сам себя осек и замолчал, глядя в сторону. Интригующий обрывок фразы…       — О чем ты? — обернулся я.       Воронцов разомкнул губы — и закрыл рот, попытался улыбнуться, но вновь передумал. Он сам с собой не мог справиться, договориться с собственным телом и собственным разумом — и такой человек мне читает нравоучения?..       — Когда я… сказал, что сказал, про тебя… Ты мог в лепешку меня раскатать — ты знаешь как, — поднял он на меня серьезные теплые глаза. — Но что сейчас, что вообще… ты никогда не затрагиваешь эту тему… не пытаешься задеть меня через бедность моей семьи. Используешь безобидное прозвище — угрожаешь деревянным мечом, хотя настоящий, смертоносно острый, в ножнах у тебя на поясе. Почему? — спросил он, не сводя с меня взора.       Я стоял, жевал внутреннюю выстилку рта. Как только отвечу, он перестанет на меня смотреть… Но тянуть время бесконечно было нельзя, тем более кровь успокаивалась в его теле, и на ветру пот замерзал: вон уже волосы на руках Паши встали дыбом от гурьбы мурашек.       — Потому что это низко, — просто пожал плечами я. — Потому что с этим ничего ни ты, ни твои родители поделать не можете… А вот за твой невыносимый характер травить тебя — в самый раз! — театрально оживился я, делая шажок за шажком в сторону двора — от мерзнущего по моей вине Воронцова. — Выскочка! Всегда и везде первый, во всем правильный!.. Скучный тип! Я постарел, только поговорив с тобой!..       Я уже не рассказывал ему приходящие на ум гадости, а кричал их через половину двора. Впору было отвернуться наконец, сделать вид, что ничего не было, не привлекать к себе внимание учителей, курящих у стенки, однако тело не слушалось, не хотело отцепляться от уменьшающегося силуэта. С такого расстояния мне плохо было видно, но, кажется, Паша подобрал с асфальта сбитый кирпичом навесной замок, после чего пересек двор по диагонали, ловко перепрыгнув через клумбы, точно олимпийский чемпион. Он чуть ли не поклонился учителям, здороваясь, протянул им замок, ткнул пальцем в далекую-далекую подвальную дверь. Вот крыса… Подхалим и подлый стукач…       На следующий день в подвал поставили новую дверь, прочную, неоткрываемую без ключа, раздобыть который школьнику было совершенно нереально. Я скучал по подвалу, но по тайному позорному времяпрепровождению тосковал куда больше, почему по окончании практически каждого учебного дня пропадал в крайней кабинке мужского туалета на верхнем этаже…

***

Полгода спустя…

      Дверь в пустой класс открылась, я поднялся с корточек и посмотрел поверх парты, которую вот уже какую минуту тщательно тер новой тряпкой. Паша застыл в дверном проеме. Он глядел на меня пораженно и жалостливо. Еще бы я не вызывал сейчас жалость, побитый как собака…       — Вот поэтому я и говорил тебе перестать делать то, что ты делаешь… — сдержанно произнес он и закрыл плотно за собой дверь. — Чья это работа?..       — Того, кому я отказался отсасывать…       — Господи, Влад! — закатил глаза Паша. — Не говори, блин, мне такие… вещи, — закончил он, явно проглотив какое-то слово.       — Ты хотел сказать «омерзительные»? — с печальной улыбкой подсказал ему я.       Воронцов взял еще одну тряпку с полочки под школьной доской, опустил ее в принесенное мною ведро воды, чтобы очистить от мела.       — Хотел… — признался он, так и не разогнувшись. Плескалась вода, облизывая его пальцы… До чего же хотелось в тот момент быть на месте нее…       — Но не сказал. Почему? — повторил я врезавшуюся в память интонацию Паши.       Он выпрямился. С тряпки стекала вода и громко капала в ведро. Что он вообще здесь забыл? Уборка — мое наказание за драку, которую я якобы начал и в которой якобы активно участвовал!.. Ну погодите, заполучу деньги отца и всем вам устрою «хорошую» жизнь…       — Не сказал, потому что это низ­ко, — твердо ответил Паша, глядя мне, изумленному, в глаза. — Потому что ты ведь ничего не можешь с этим поделать, верно?.. С тем, что… тебе нравится… такое…       Неожиданно для нас обоих я расхохотался: настолько мило и нелепо выглядел Воронцов, подбирая не отвратительные для себя и не способные задеть меня слова. Только-только я успокоился, как он вновь подлил масла в костер моего внезапного веселья:       — А почему ты отказался… ну… делать… всякое?.. Хватит смеяться! Как мне еще про такое сказать?!       Чтобы спрятать прилив разъедающего стыда, Паша взялся за ближайшую парту. Я донес до его сведения, что ее уже вымыл, и он еще более смущенно перешел к ряду возле окна.       — Он был до этого груб: показательно у…       «…дарил меня на прошлой неделе…» — но если я это озвучу, Паша сразу поймет, про кого идет речь. Интуиция подсказывала, что подобное он не пропустит мимо ушей. Или я всего лишь надеялся, что он хочет быть моим заступником, раз все это время так честен и добр…       — …в общем, не важно. — Пальцами я случайно дотронулся до прилепленной к парте снизу жвачки и отдернул руку, как от зашипевшей змеи. Фу, гадость… Кто так вообще поступает… — Проблема в том, что меня избили, когда я отказался «делать всякие такие вещи, которые делал»! — передразнил со смешком я нахохлившегося Пашку. — Да ну и ладно, тут всего ничего осталось — и закончится школьная жизнь…       Тряпка с влажным шлепком врезалась в недомытую Воронцовым парту. Паша безмолвно шкварчал, как подгорающая яичница, рассыпал молнии, уставившись в пол и воинственно сжав кулаки. Неужели тебе настолько омерзительно от того, что рядом с тобой есть человек, получающий удовольствие от держания члена в руке или во рту? Так избей меня — будь как все те, кто уже выросли из невинных гомосексуальных экспериментов под размытым гримом «Давай ты подрочишь мне, а я тебе — просто потому, что чужой рукой приятнее…»       — Ты готов отказывать всем? — гранитным тоном осведомился Паша.       — Готов — если что? — В его голосе звучало условие, и за секунду сплошной тишины я успел нафантазировать всякого. Но нет, Владя, не будь идиотом: такой человек, как Воронцов, никогда не предложит себя взамен остальных, это только твои извращенные, пропитанные грязью влажные сны; не марай идеал…       — Если я буду тебя защищать, — ответил Паша, и я остолбенел с мокрой тряпкой в руке. Мне это послышалось?.. — Я буду рядом до конца учебного года, никому не дам и пальцем к тебе прикоснуться. Если ты перестанешь… вести себя аморально.       — И что я буду делать без секса, по-твоему?       — Ты… — Он пренебрежительно поморщился, всплеснул руками, снова избегая зрительного контакта. — Почему другое дело себе не найти?!.. Бегай, например! — махнул он в сторону окна, и часть пазла его личности в моей голове наконец-то сложилась: так вот почему он так часто носится по двору как угорелый… Я улыбался до боли в разбитых, покрывшихся коркой губах, а Паше почему-то было не до улыбок. — Я же… сказал, что понимаю: тебе не поменять в себе… это… Но ты же не можешь уединяться с любым, кто тебя позовет. Остановись на ком-то одном — на надежном и верном человеке…       — Для чего, Паш?! — вспыхнул я, словно спичка, и швырнул тряпку в ведро, подняв фонтан брызг, оросивших клетчатый линолеум. — Чтобы жить с ним, таким единственным и распрекрасным, душа в душу в уютной квартирке, завести ребеночка, выгуливать собачонку, заниматься нежной сладкой любовью в нашей с ним общей постели?!..       Воронцов залился краской до кончиков ушей — на сегодня его лимит пошлостей был превышен.       — …Полнейшая чушь, — утихомириваясь, вздохнул я и с таящей полуулыбкой сел на край своей парты. — Подобные мне не могут иметь семью: ни свою, ни родительскую. Первую не образовать двум мужчинам, вторая откажется от меня, как только узнает, каким фриком я уродился… Ты веришь в наивные сказки, Воронцов, ты идеалист. Надежда комсомола… — глупо ухмыльнулся я. Не имею ни малейшего понятия, кто придумал ему это устаревшее во всех смыслах прозвище, но подходит оно столь правильному и чистому человеку на все сто…       В коридоре за дверью стучали толстые каблуки. Мы с Пашей молчали, ждали, заглянет ли к нам классная руководительница, но она прошла мимо; не удивлюсь, если забыла, что я вообще здесь отбываю наказание за побои, которые мне же и нанесли! Что за сюр!..       — Я все равно хочу тебе помочь, — вымолвил Паша, когда за дверью опять разлилась тишина. — И не позволю больше использовать в качестве козла отпущения: они сами влезли в это… болото, и никто их силком в подвал не тянул. А теперь отыгрываются на тебе, будто это может перечеркнуть их неверные решения…       Я меланхолично покачивал ногами, по-прежнему сидя на парте. После меловой воды кожа ладоней была странной на ощупь — изучать ее было куда проще, чем взглянуть на Воронцова.       — И что, — тихо произнес я, — будешь тенью везде за мной следовать, «чтобы не дать гадким мальчикам навалять мне тумаков»?..       — Буду, — по-взрослому просто кивнул он — с идеальной осанкой, героически напряженной грудью, расправленными широкими плечами… За ним располагалось окно, и проникающий в класс солнечный свет становился сиянием его существующих лишь в моем воображении доспехов.       — Полезешь в любое пекло, только бы меня спасти?..       — Обязательно.       — И послушаешься, если, как личному псу, прикажу зарычать на любого моего обидчика?..       — Именно.       — С чего вдруг?.. — выпустил я наружу искреннее ошеломление.       — С того, что ты был ко мне добр. Все это время. Как по мне, пора платить по счетам.       Я опустил голову, и челка скрыла глаза, что нещадно щипали. Не хватало еще разреветься при нем… Прибереги эти слезы для домашнего душа, где они не смогут существовать за громким шумом воды… Я шмыгнул носом как можно тише, сцепил вместе совершенно здоровые руки…       — Домой, пожалуйста, парты за меня: пальцы болят…       — Конечно.       Постепенно успокаиваясь, я наблюдал, как Паша работает вместо меня; как изрядно поношенный пиджак мнется на волевой спине, к которой так и хочется припасть ладонями и лицом — почувствовать себя в безопасности, «как за каменной стеной»…       — А почему ты вообще пришел сюда? — спросил я, надеясь отвлечься от трепета шепчущих крыльев под ребрами.       — Узнал случайно от классной про твое наказание, — ответил Паша, не разгибая спины. Сильные руки вжимали тряпку в парту настойчиво, даже яростно, будто целью было удаление полировки, а вовсе не чистка. — Не мог же я бросить тебя одного вылизывать класс…       Твою мать… Чертов «комсомолец»… До душа я не дотерпел, и пришлось за спиной работающего Паши украдкой утирать глаза рукавом.