Совсем не мечта!

      Наверное, у каждого человека есть хотя бы один знакомый, не способный на искренние извинения. Моя мать как раз такова. Вся семья, если задуматься… Я не помню ни единого раза, чтобы кто-то, кроме меня, просил прощения, совершив серьезную оплошность или просто на ногу до слез наступив. На раненые чувства, элементарно, закрывались глаза, а общение возвращалось в обыденное русло, словно ничего и не происходило; лишь тихонько похрустывающие трещины под ребрами оставались вечным напоминанием… Но когда таких «узелков на память» слишком много, ты и сам забываешь, какой после чего появился.       Посему я не был удивлен или рассержен, увидев «Мама» на экране смартфона. Все как всегда… Единственная сложность: говорить с ней нужно бодро, а то расстроится и обвинит, что я порчу всем вокруг настроение хандрой…       — Привет, — натянул я улыбку, как если бы она могла ее увидеть. — Выходишь с работы или уже дома?       — Мне сегодня такой сон приснился! — не услышав меня, просмаковала мать. — Как будто захожу на кухню, а там на табуретках люди — все в белом — сидят. И я никого из них не знаю, но смотрю на первого, второго, третьего и понимаю: это вот прадед, это двоюродная прабабка, это еще какой мертвый родственник. И я вроде рада их видеть, но на душе как-то очень тревожно. Спрашиваю: «Вы что, меня ждете? Ко мне приехали?», а они разом покачали головами и ответили: «Не за тобой, мы кое-кого другого ждем…» — чуть ли не шепотом произнесла мать; по моей спине паникующей толпой понеслись вниз мурашки… — Я проснулась из-за будильника, так и не услышала, за кем они все пришли. Очень неприятный сон… Будь осторожен сегодня, никуда лучше не ходи лишний раз из дома…       Заработавшись, я забыл включить в кабинете свет, так что озаряли мое, признаться, напуганное лицо только монитор да качающийся за окном на проводе рыжий фонарь. В темной комнате в одиночестве слова, обычно воспринимаемые в штыки, сейчас пронимали… Однако я собрал остатки критического отношения в крохотную горстку:       — Мам, сны — это результат тревожности; ты самую малость путаешь причинно-следственную связь…       — Это может быть вещий сон, какие были у твоей бабушки!       — М-может, — нехотя согласился я, — а может также быть супом из образов, не отпустивших тебя в момент засыпания. Ты понервничала, встревожившись за своих близких, и тебе приснился кошмар — потому что ты думала об этом…       — Ясно, — недовольно перебила она меня и замолчала.       …Не понимаю: разве не должна она была от моих слов расслабиться? Я же стараюсь развеять ее страх потерять родных, а она упирается, оскорбляется и злится…       — А как ты объяснишь, что всякий раз, как бабушке снились мертвецы, кто-то обязательно умирал? Это не просто плохая примета: они приходят за тем, кому пора на тот свет…       Мне стоило бы промолчать, но, проникшийся материным предупреждением, я вновь не удержал сухую логику на поводке:       — Не обязательно быть экстрасенсом, чтобы предсказывать смерти болеющих близких. Да даже если их недуг неявный: подсознательно мы замечаем симптомы, а позже основанные на них выводы всплывают в подсознании в виде снов.       — Порой с тобой очень неприятно говорить…       — А с тобой приятно, что ли?! Звонишь и говоришь, что кто-то умрет! Как я должен на это реагировать?!..       — Твое успокоительное не работает…       — Я уже около полугода не пью те таблетки!..       …с тех пор, как в мою жизнь вошел Антон…       — Так, может, стоит?       Я скорчил иронично-безэмоциональное лицо монитору и стене за ним. Приехали.       — Что-то еще?       — Нет, — отрезала мать.       — Замечательно. До свидания.       Она повесила трубку, не попрощавшись; могла бы хоть сделать это как я — издевательски… В пустом кабинете, играющем тенями да складывающем из них и света фар проезжающих машин подвергающиеся постоянным метаморфозам образы, мне было, мягко сказать, неуютно. Внутри пробудились, может, змеи, может, слизни, может, еще какие извивающиеся гады… Я сжал подлокотники компьютерного кресла, с минуту в давящей на барабанные перепонки тишине пожевал язык. Нужно отвлечься, переключиться на написание произведения…       …но страх подобен дикому зверю: сколько ни беги по заснеженному лесу, цепляясь за голодные голые ветви, хищник все равно нагонит тебя…

***

      — Марк, — дернула меня за рукав десятилетняя Лиза. Жаркое солнце украсило мягкими бликами ее пышные волосы, подобранные двумя резинками, грело загоревшую, как и каждое лето, кожу; светлый сарафан с очень широким горлом не скрывал бледные полоски, оставшиеся из-за бретелек купальника. — Хочу мороженое. Слишком жарко…       Оторвав от нее взгляд, я оценивающе посмотрел на трехэтажный супермаркет перед нами и тянущуюся под уклон пыльную дорогу позади, ведущую к мерцающему мелкими волнами озеру. Даже если куплю ей вафельный рожок, все равно умудрится вымазаться как поросенок… Но можно будет умыться на озере…       — Ну пожа-а-луйста! — жалобно пропела она, подергав мою руку.       — Ладно, уговорила…       — Ура!       — …но ешь сразу, а не рассусоливай, пока по локтям потечет!       — Хорошо!       Ее ответ меня не убедил. Эта разбойница может сказать: «Хорошо, я больше не буду!», внаглую продолжая делать то, что запрещено. Вот только я бессилен перед ее детством и, обделенный в свои ранние годы, буду стараться обеспечивать чужое маленькое счастье.       Открывая белую пластиковую дверь, я ожидал, что в магазине будет прохладно, однако и не предполагал такого контраста с летним зноем снаружи! От кафеля, покрывающего стены и пол, разило самым настоящим холодом. Освещения явно не хватало, как и свободного места: мы оказались не в просторном холле, а в небольшой темной комнатке. Стена напротив была сплошь усеяна стальными дверцами, за которыми я вряд ли нашел бы вафельный рожок… Между холодильными камерами и нами комнату перечерчивал металлический конвейер, обрывающейся у большого стального листа, закрывающего окно — куда? В соседнее помещение?..       Разбираться детальнее желания не было.       — Лиза, — тихо вымолвил я, боясь отвести взор от спящей конвейерной ленты, — мы уходим… Нам явно не сюда…       Я опустил глаза: девочка стояла без движения, как восковая. Даже волосы не колыхались от присутствующего здесь сквозняка. Ее маленькая рука сдавливала мою ладонь на удивление крепко, разжать пальцы бы не удалось, а вытянуть вспотевшую кисть я попытался — не вышло.       — Лиза, что с тобой?..       Я не мог оторвать ее от пола, вообще хоть как-нибудь на нее повлиять: Лиза застыла во времени и пространстве, а я, удерживаемый неподвижной рукой, стал ее пленником…       За спиной страшно лязгнул металл! — дверца в конце конвейерной ленты поднялась в мгновение ока, и из открывшегося прохода вырвалось ревущее красное пламя! Тотчас воздух пропекся, не осталось ни следа от искусственного мороза. Жар с непривычки ударил по глазным яблокам — на секунду я прикрылся ладонью, но когда отнял ее от ноющей кожи лица, передо мною в начале конвейера уже стоял дубовый лакированный гроб… Отражение языков пламени раскрашивало металлические ручки по бокам и миниатюрный крючок, держащий крышку запертой. От одного этого зрелища кровь стыла в жилах; свободную руку я опустил на запястье Лизы, нуждаясь в более ощутимом присутствии кого-то еще, нежели сейчас… Вот бы Антон был рядом со мной…       Изнутри гроба по крышке что-то глухо ударило! Я вздрогнул, как и сам деревянный ящик. За гулом огня было едва-едва слышно жужжание механизма: лента повезла гроб к печи крематория…       — Лиза, пожалуйста, приди в себя!.. — взмолился я, как вдруг приглушенный деревом голос меня перебил:       — Марк?..       Беззвучно я подавился набранным в грудь душным воздухом. Только не это… Я ПОДУМАЛ О НЕМ, НО НЕ ТАМ ЖЕ ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ПОЯВИТЬСЯ!..       — Марк, пожалуйста, ответь! Ты здесь?.. Я не знаю, что происходит! Мне страшно, поговори со мной, умоляю!       — Антон… — Я попытался сделать шаг, однако — весьма ожидаемо! — мертвая хватка Лизы меня не пустила. — Вылезай оттуда, немедленно… Просто… приложи усилия и подними крышку!..       Медленно гроб подъезжал к середине ленты, и чем ближе он продвигался к печи, тем жарче внутри становилось. Лак пузырился — крышка покрывалась мелкими каплями, как испариной — мой лоб. Антон давил на крышку изо всех сил, тщетно бил в нее руками и ногами. Гроб пошатывался, крючок злорадно поблескивал-позвякивал, но не поддавался.       — Марк, не получается! Где я?! Помоги!       Не могу, не могу, НЕ МОГУ ЕМУ СКАЗАТЬ, ЧТО ДО ПЕЧИ ОСТАЛОСЬ МЕНЬШЕ ПОЛОВИНЫ ЛЕНТЫ!.. Я рвался к гробу, старался переломать к чертям собачьим свои пальцы, сжимаемые Лизой, но все было впустую!..       — Антон, попытайся опрокинуть… ящик! Методично толкайся в стенку! А я — сейчас!..       — Почему я в ящике?! Здесь до невозможного жарко: кожа, слизистая, легкие болят!..       — Замолчи — опрокидывай ящик! — рыкнул я, достал из кармана штанов канцелярский нож.       Ни на миг не задумываясь, я резанул лезвием по собственному запястью! Не знаю, как отпилил бы потом кость, вероятно, просто выломал к дьяволу руку в суставе!.. Но глубокая багровая полоса расчертила не только мою вену, но и Лизину тоже. Девочка ожила, пока лишь голова освободилась из временной ловушки, и кузина зарыдала навзрыд! С рассеченной детской ручки кровь лилась по нашим пальцам, смешивалась с моею и тяжело, точно асфальтовая смола, капала на пол, дымилась, шипела.       — Марк, мне больно! Больно!!! — кричала в потолок Лиза, заливаясь слезами.       Нож выпал из ослабевшей руки, отскочил далеко. Под повторяющиеся глухие удары гроб легонько покачивался, его стенку уже начинало облизывать пламя.       — Марк, не получается! Я сам не смогу! Мне нужна твоя помощь, прошу!       — Дыши глубже! — ничего не видя от соли в глазах, заорал я назад. — Дыши часто, полной грудью, дыши! — Пусть лучше задохнется, истратив весь кислород, чем будет гореть в сознании!..       Рука Лизы по-прежнему не разжималась. Практически вслепую я сдернул с девочки декоративный поясок и им как можно туже, используя зубы, перетянул ее рану, в то время как из разреза на моем запястье кровь продолжала струиться. Антон бился в деревянной могиле, пытался кричать от вгрызающейся в его ноги жгучей боли, но глубокий раскатистый кашель забивал его. Прожаривающийся гроб наполнялся удушливым дымом, заменял им постепенно воздух и в помещении. Гроб наполовину поглотила печь: Антон сгорал, всяким нервом чувствуя эту муку!.. Упав на колени, я бился головой о кафельный пол! ПРОСЫПАЙСЯ! ПРОСЫПАЙСЯ, ПОЖАЛУЙСТА!!! В груди нещадно давило, перехватило дыхание!..       …Даже увидев сквозь слезы потолок спальни, я не мог отделиться от ночного кошмара полностью, продолжал слышать душераздирающий крик, ощущал запах гари и вонь паленой плоти… Боль под ребрами, отдающая в левую лопатку, также никуда не делась. Сердце пульсировало редко, сбивчиво, пугающе ощутимо…       Я всхлипнул в ладонь, повернулся на бок и обнял завернутого в одеяло Антона. Он обронил сонный полустон, удобнее разместился ухом на подушке. Чуть ли не до самого утра я лежал рядом с ним, зажмурившись, как ребенок, и повторяя про себя, словно мантру: «Вещих снов не бывает… Вещих снов не бывает!..»

Вещих снов не бывает?..