Совсем не мечта!

      Я даже не пытался притворяться, что чувствую себя хорошо. Один вечер с подобной свинцовой маской на лице был бы подобен муке, а целые выходные и подавно! Тем более кого-кого, а Антона мне при всем желании не провести…       Он силился выудить у меня причину кислой мины, легкой тошноты, бессонницы и ее результата — болезненной бледности, но я был нем как рыба. Едва удерживал на поводке желание ответить ему теми же словами, какие он озвучивал при моих попытках разобраться в истории со школьными хулиганами, испорченным дневником и разбитой губой. Сделай я так — и совершил бы ошибку, ведь желание утереть кому-то нос, поддеть из вредности, припомнить былую обиду никогда ни к чему хорошему не приводит.       Мне кусок не лез в горло. Периодически я заливал в глотку питьевой йогурт, проглатывая кусочки фруктов как таблетки, не жуя, а утром воскресенья Антон умудрился-таки вынудить меня съесть яичницу: когда тебя ставят перед выбором — позавтракать добровольно или «случайно» обнаружить потом куски яичницы в следующей бутылке йогурта… оказываешься за столом и уныло запихиваешь яйцо за щеку. Не будь я эмоционально измотан, истощен, вдоволь посмеялся бы над двусмысленностью, допущенной в последней мысли, вот только чудовищный кошмар отказывался покидать мою память хотя бы каким-нибудь крохотным своим фрагментом!.. Как назло я помнил его весь, всякий крик… запах, который в реальности мне знать просто неоткуда…       Антон, понятное дело, не мог махнуть рукой на мое состояние: бездействие было не в его характере. Отвлечь меня совместной прогулкой с Везунчиком, просмотром сериала да работой, коптящей дэдлайном небо, не удалось, так что, найдя вечером его хмурым, сидящим за стойкой (заменяющей на моей кухне стол), что называется, при параде да с газетой в руках, я подумал грешным делом, что вконец осточертел ему: иначе почему Антон даже ухом не повел, когда я вышел из ванной? Где нелепое пожелание «С легким паром!», ставшее с моей легкой руки чем-то вроде традиции?..       От Антона исходил вполне ощутимый мороз, который лишь подчеркивал официальный стиль его одежды: ни единой складочки не было ни на черных брюках, ни на белоснежной, точно бумажной, сорочке, ни на темной жилетке, которую я раньше, как и все остальное, в гардеробе Антона не видел. Впервые дома он был в ботинках, блестящих, вычищенных до блеска, — улицы эти подошвы еще не касались. Развернутая газета в его руках выглядела наигранно, будто я ненароком оказался на съемочной площадке комедийного шпионского кино; только дырок для глаз не хватало в цветастой бумаге…       — Что происходит?.. — аккуратно поинтересовался я, подходя к закипевшему электрическому чайнику, смолящему паром в потолок.       — У меня вопрос встречный, — непроницаемо ответил Антон. Взгляд от строчек на газетном листе он так и не оторвал. — Я уже битый час вынужден сидеть здесь в ожидании чая.       — Вот кипяток, — ошеломленно проговорил я; брови сами полезли на лоб от непонимания, что, черт возьми, происходит. — Чего сам в кружку его не налил?..       Наконец, зашуршала сложенная и опущенная на стол газета. Антон скептически воззрел на меня, и тоном, и позой, и мимикой указывая на критическую тонкость нити его терпения.       — Ты издеваешься, да? — металлическим голосом заговорил он. — С чего бы начать… Тебе платят, чтобы ты выполнял свои обязанности, а не купался в рабочее время. Но раз уж ты намылся вдоволь, будь добр, приготовь уже чертов чай. Это во-первых, — учительским тоном обмолвился он. — Во-вторых!.. — и мой рост чуточку сдулся, зато глаза наоборот! — расширившись, полезли из орбит. — …я не потерплю фамильярностей: несмотря на разницу в возрасте, обращайся ко мне на «Вы», потому что я — твой работодатель в той же степени, в какой и мои родители. И в-последних, я что, похож на человека, который будет пить чай из кружки?! Может, ты видишь у меня гаджет с мемами в руках, спиннер, а на ногах — драные кроссовки?! Чашка — блюдце — чайная ложка! Два куска сахара. Чай некрепкий. Теплый, но не горячий. Если обожгу язык, ты очень пожалеешь. Вперед.       Превратившиеся в вечность секунды я стоял как громом пораженный под его повелительный взором, и в мыслях моих если и не скакало по дороге воздушное перекати-поле, то раздавалось вместо внутренней речи коровье мычание: я растерял не то что слова — ориентацию в ситуации! Первое, что пришло на ум после ступора («Но ведь ты всегда пьешь чай из кружки…»), я решил не озвучивать во избежание еще одного грозного выговора. С по-прежнему опешенным выражением лица я полез в верхний шкафчик за белой чашкой из безликого сервиза. Пока я наскоро полоскал разбухающий пакетик черного чая в кипятке, Антон глядел на меня строго, скрестив руки на груди; указательный палец беззвучно барабанил по рукаву — отсчитывал секунды, которых пронеслось, пожалуй, слишком много — в такой-то напряженной тишине! — пока я готовил чай.       — Прошу… — осторожно пододвинул я к нему чашку.       — «Прошу…» — кто?       — …Антон Вл…       «Владович»?.. Нет, звучит как несусветная глупость! Такого отчества и не существует, кажется!.. Но я упорно не мог вспомнить полное имя Влада, потому как все время знакомства, не считая далекого первого дня, он для меня — «Влад» и никак иначе.       — …Павлович, — наконец, нашелся я. Хорошо, когда в такой ситуации у твоего собеседника пара отцов!       Мой ответ, очевидно, Антона устроил, и, перестав гневно сверлить меня глазами (с покрытыми инеем радужками), он оторвал чашку от стола, — слава Богу, не прицепился к отсутствию блюдца и ложки! — аккуратно отпил… и опустил чашку к груди.       — Подойди, — разомкнул он утончившиеся от раздражения губы.       Неторопливо, с откровенной опаской, как антилопа у водопоя, я обошел стойку и предстал перед медлящим хищником. При должном усилии можно было увидеть на месте Антона мощного льва, неоспоримого короля саванны, разморенно следящего за неосторожной жертвой из-под полуопущенных век да недовольно помахивающего хвостом. Всего одно утонченное движение его руки! — и содержимое чашки расплылось темнеющим пятном по моей футболке! Всего на мгновение воздух в легких превратился в камень, стал весить чуть ли не тонну! — но шок молниеносно отступил, ведь чай получился совсем не горячим, пусть сперва мозг-паникер и попытался убедить меня в обратном. Стеклянное донышко брякнуло по столешнице рядом со сложенной газетой. Я таращился на Антона, спокойного как удав.       — Ты забыл сахар, блюдце, ложку, — отчеканил он, и в глубине зрачков, кусочка бесконечного космоса, блеснуло садистское удовлетворение.       — Н-ну… это ни в какие ворота…       — Именно. Иначе бы я так не поступил. От тошнотворных помоев, которые у тебя получились, мне расхотелось пить чай, так что можешь не переделывать. Но пролитые на пол капли убери, — кивнул он вниз. Проглотив негодование, я развернулся, чтобы взять с угла раковины губку, однако Антон меня остановил, добавив: — Футболкой. Грязнее все равно не станет.       Раздраженный, я не то чтобы снял мокрую футболку — сдернул неприкрыто зло. Недосып и недоедание в ватном танце внутри моей головы стерли различия между реальностью и притворством: я действительно ощущал себя в шаге от увольнения с работы, которая мне, судя по всему, очень нужна, раз я не сбежал от такого скотского унизительного отношения!.. Опустившись на четвереньки, я вытер чайные капли быстро, но тщательно. С высокого барного стула, касаясь ботинками металлической перекладинки, а не пола, на меня высокомерно взирал несовершеннолетний работодатель. Опершись локтем на стойку, он зажимал клыками подушечку большого пальца и с такого ракурса напоминал больше вампира, чем рядового человеческого гада, коих вокруг во все времена пруд пруди. Это фантастические, киношные и книжные, вампиры питаются кровью буквально; реальные упыри сосут ее из окружающих ментально, наслаждаются мнимым превосходством, самоутверждаются, втаптывая людей в грязь…       — Все-таки я тебя уволю, — злокозненно ухмыльнулся Антон, и я обжег его глубоко задетым взглядом. — И, пожалуй, позабочусь о том, чтобы тебя никуда больше не взяли прислугой. Уволить за воровство — слишком мелко для такого безрукого, никчемного, бесталанного человечишки, — просмаковал он. — А вот за растление несовершеннолетнего — самое то! Хотя вряд ли в местах отдаленных тебя научат делать хоть сколько-нибудь сносный чай.       Я выслушал все — выдайте мне медаль за терпение. Ну и пошел в задницу, малолетний паршивец… Вот только злость соседствовала с нарастающей тревогой, потому как люди с полезными связями могут не то что усложнить твою жизнь — уничтожить… Оставив скомканную футболку на полу, я хотел уже было подняться, как вдруг чистая подошва уперлась в обнаженное плечо.       — Но если развлечешь меня, про этот инцидент забудем…       — «Развлечешь»?.. — сдержанно высек я.       — Да, — сверкнул коварной полуулыбкой мой собеседник и весьма недвусмысленно развел ноги пошире. — С одним условием…       — Каким?..       — Нельзя использовать руки.       И без барного стула он бы надо мной возвышался. Будто под дулом пистолета, я подобрался на коленях к нему ближе, для опоры коснулся ладонью напряженного бедра…       — Без-рук, — покачал указательным пальцем Антон, и я нелепо сцепил их в замок за спиной.       — Подержи хотя бы ткань на ширинке, пока я буду за язычок молнии зубами тянуть…       До легкой боли пальцы вцепились в волосы на макушке: подчиняясь этому отдаленно приятному ощущению и чужой воле, я задрал голову, оказался вынужден глядеть в ледяное лицо, красивое до замирания сердца…       — Кто-то опять забыл свое место? Раз называть по имени-отчеству для тебя — задача непосильная, произнеси… — Он облизнул губы, практически чувствуя сладость моего подчинения на своих губах. — …«господин».       Я медлил те жалкие секунды, что жива была моя гордость. Но пресс чужой сильной личности смял ее как жалкую жестянку из-под колы.       — Господин… — шепотом выдохнул я. Боль от макушки отступила, спутанные волосы перьями упали на лоб.       — Раз уяснил урок — вперед…       Я приблизился вплотную к его брюкам. Обезумевшее от волнения сердце наматывало километраж в груди с энтузиазмом спасающейся от убийцы жертвы… Слабо чувствовался манящий телесный аромат; тепло нагретой ткани объяло нос и губы, когда я попытался добраться до молнии. Как я и предполагал, мешалась натянутая материя, прикрывающая ширинку. Я намеревался уже бросить стыдные попытки, но отстраниться не смог: ноги Антона в мгновение ока оказались у меня на плечах, ладони с силой вжались в затылок! — и я уткнулся лицом в его пах, без проблем через ткань ощутил форму яиц и члена, заметно увеличившегося с начала моих провальных стараний справиться с молнией. От неожиданности я простонал в брюки, жар дыхания просочился под одежду…       — М-м, приятно, — осклабился Антон.       Я крепко схватился за ножки стула, не отодвинулся, но нырнул под руки мальчишки и так высвободился, взлохмаченный, наэлектризовавшийся всяким нервом. Я не думал, я действовал согласно велению животных инстинктов, и зверь внутри меня приказал загрызть, замучать обидчика!.. Но для этого сперва необходимо было спустить его с небес на землю: с силой накопившейся ярости, берущей исток вовсе не в обидах моего амплуа-прислуги, а в бессилии, порождаемом страхом потери — невозможностью повлиять хоть на что-то даже в чертовых снах! — я толкнул стул, и он опрокинулся вбок. Я подхватил Антона, придержав голову, — сделал бы это, даже если б не было за своевольным жестоким персонажем моего любимого человека, заботливого и сердечного; потому что сам никогда не опущусь до роли урода, готового травмировать, бездумно руководствуясь эмоциями! Больше никогда…       Стул громыхнул рядом. Антон забарахтался в моих руках, приник к полу животом и предпринял попытку отползти подальше, вот только я его не пустил, придавил щекой к полу. Намекая на искусственность сопротивления, Антон замер с приподнятыми бедрами, хотя в миг, когда я его остановил, ноги полностью касались пола.       — Ты меня раздражаешь… — прошипел я ему на ухо. Ладонь напористо припала к выпуклости на брюках Антона, тяжело прошлась к незащищенной промежности под всхлипывающий сухой стон обездвиженного нахала и обратно, по поджавшимся яйцам к члену. — Такого развлечения ты хотел, мелкий негодяй?..       — Я все папе расскажу! — отчаянно выкрикнул Антон в пол — и меня прошиб пот… Я дернулся назад, замер, мысленно переместившись в секунду собственного расстрела, поперхнулся очередным свинцовым ударом сердца. Мне стало действительно страшно: я вспомнил Павла… — Родители не просто уволят тебя! Засудят! «Закажут» и убьют!..       Тирада испорченного мальчишки, буквально и фигурально прижатого к полу, расставила все по своим местам, и ужас меня отпустил. Хвала Небесам, он несерьезно!.. В мгновение ока разделавшись с пуговицей и молнией, я сдернул рывком брюки и трусы с пошло приподнятого зада, ладонью смял нежную светлую кожу, бездумно расцветил ее не размашистым, но сильным шлепком, и Антон вскрикнул. Всем телом он двинулся назад, навстречу моему горячему дыханию… С опущенными веками медово просмеялся в никуда, когда язык прочертил широкую влажную полосу от промежности к анусу…       Нежащийся в удовольствии, чуть ли не мурлыкающий в подложенные под лицо предплечья, Антон позабыл о притворстве, а мне оно более и не требовалось. Я погрузился полностью в любовную игру на полу посреди кухни; чувство новизны и мелодичный голос, подпитывающий слух точь-в-точь нектар, вытеснили воспоминания об ужаснейшем ночном кошмаре. Я не только не был способен откопать мысль о мучительном сновидении под десятком мерцающих, искрящихся, взрывающихся, как петарды, желаний, но и навсегда потерял детали увиденного в ту ночь, кои должны были отдалиться с приходом утра. Кошмар утратил яркость и четкость — становился размытым, лишь эхом себя. Его, грубый камень с острыми углами, затапливало тягучее неоновое либидо, оставляло далеко внизу, на глубоком недоступном дне.       Я не пошел в спальню за лубрикантом не из-за нежелания рушить ролевую игру, от которой, кроме одежды Антона, ничегошеньки уже не осталось; я, элементарно, не хотел бросать его одного даже на незначительную секунду, ведь вместе с тем оставил бы на полу неописуемую атмосферу происходящего, а подобрать ее снова б не сумел. Сунув пальцы в свой рот, я осторожно протолкнул их до корня языка: организм ответил кратковременной легкой тошнотой, однако также щедро засочилась слюна — вязкая, вполне подходящая на роль смазки. Покрытую ею пару пальцев я с бережным нажимом ввел в податливую задницу Антона, медленно, сперва по вторые фаланги, непрестанным движением до конца… Под потолком нашей квартиры притаилась тишина, и на фоне нее нарастающие сладкие стоны выделялись как алые розы на снегу, обрамлялись ею.       Я помог Антону полностью избавиться от брюк и белья, оцеловывая бедра, чуть царапая их едва проклюнувшейся щетиной над губой. В рубашке с жилеткой и больше ни в чем он выглядел вызывающе: отчего-то наличие хоть какого-то элемента одежды кипятило кровь пуще абсолютной наготы, пусть я и с точностью мог представить тело Антона, запечатленное во время бесчисленных прелюдий.       Я бы мог прижимать его голову к себе яростно, руководствуясь необговоренным сценарием, отыгранным ранее интуитивно, но куда приятнее мне было просто касаться его щек, шеи и ушей, зарываться пальцами в мягкие лоснящиеся волосы, в то время как Антон с искренним блаженством отсасывал мне… До безумия влюбленный идиот, я полностью забывал о происходящем, любуясь узором его радужек, всяким движением губ и языка… Я взял его на полу, предварительно пожертвовав штаны в качестве подстилки под его ладони и колени. Прижавшись торсом к его изящной спине, я дышал ароматом шампуня, исходящим от его колышущейся шевелюры, да тихими мычащими стонами…       Я запомнил тот секс в деталях, так как он стал ярчайшим примером: любимый человек может являться лекарством от многих невзгод!.. Не мог и предположить, что этот раз станет последним…

***

      Работа упиралась, как упрямый осел, и продуманный сюжет отказывался записываться даже малой своей каплей. Каждая строка мне давалась с трудом, взгляд постоянно сдвигался к углу монитора со временем. Вечер понедельника еще не был поздним, но Антон должен был вернуться домой около часа назад. Мелочь, если он решил провести время с Лизой; мог ведь предупредить… Везунчик жалобно вздохнул на диване, и я покосился на него, откинувшись на спинку компьютерного кресла.       — Думаешь, позвонить?.. Навязаться?.. Он и так проводит в четырех стенах много времени. Если будем силком затаскивать его к себе — осточертеем.       Пес медленно спустился с диванной подушки и направился из комнаты вон, подметая пол хвостом. Красочно проиллюстрировал мою способность надоесть даже собаке!..       Шесть часов. Я бросил бесплодные попытки погрузиться в сюжет и потратил час, сам того не заметив, отмечая несуразные шутки ни на что не влияющими виртуальными сердечками. Бессмысленнейшая из всех трата времени, затягивающая сильнее самой безжалостной топи. За окном успело как следует стемнеть, но свет в комнате я так и не включил, потому глаза ныли от чрезмерной яркости монитора. Мобильный крякнул новым сообщением — я вцепился в него раньше, чем он успел замолчать. Антон прислал-таки весточку: «Буду поздно» — без точки. И вроде бы я должен был успокоиться, но… Но. Не выдержав, я написал: «Когда?» И — сколько ждал — ответа не получил.       Семь часов. Почти восемь. Всегда засыпающий после прогулки Везунчик сегодня моргал в лежаке, обводил умными темными глазами помещение — и я, чахнущий над бутербродами за столом, делал в точности то же.       Пес поднял голову — услышал шаги на лестничной клетке. Вместе мы удивленно уставились на дверь, непривычно молчащую. Лишь через пару минут, кою мы терпеливо выдержали неподвижно, ключ царапнул замочную скважину и скользнул в нее. Везунчик облегченно опустил морду на лапы, закрыл, наконец-то, глаза, а я, как более молодой и потому полный энтузиазма питомец, понесся к прихожей. Дверь открылась без спешки, и в первую очередь мое внимание привлекли пошаркивающие шаги. Антон захлопнул дверь тяжело, навалившись на ручку, замер спиной ко мне. Под идеально чистой курткой пестрели меловыми и пыльными пятнами школьные брюки. Висящие по швам руки на костяшках были разбиты… Я поднял ошеломленный взгляд, и он затерялся в спутанных волосах на макушке и затылке — так нехарактерно для него…       — А… Антон?.. — сглотнув, окликнул его я. Происходящее казалось очередным реалистичным кошмаром, и лучше бы оно было так: лучше б я увидел снова голодного зомби за мгновение до того, как он бросился бы на меня!..       Антон повернулся медленно, прихрамывая, упорно избегал смотреть мне в глаза. Под носом, на губах и подбородке застыла еще не потемневшая кровь. Левая скула основательно попунцовела и припухла.       — Господи… — обронил я, бережно дотрагиваясь до его плечей. — Ч-что слу… Пойдем, тебе надо присесть…       — Я не могу… — с разбивающей мне сердце на куски натужной улыбкой проговорил он и уткнулся лбом в мою грудь, лишь бы я не видел слез, начавших питать кожу солью в который раз за последнюю тройку часов.       — Чего не можешь? В смысле?..       — Не могу… сесть… — обрушил он весь мой мир всего одним словом…