Совсем не мечта!

      Стоя у входа в самолет, я всем сознанием ощущал, как тревожно, угрожающе клубятся над головой тучи. Снаружи — большой пассажирский, обычный, белый, какие показывают в кино; внутри он был узким, оббитым темным металлом, расположением немногочисленных мест напоминал больше автобус без поручней. Справа, впереди по короткому широкому проходу, предгрозовое небо заглядывало в небывалый салон через еще более нереалистичное огромное наклоненное лобовое стекло: никакой кабины пилота — самолет, точно металлический зверь, собирался лететь сам, перевозя пассажиров в своем ледяном мрачном чреве. И все же меня сбивало с толку не это, а три человека, уже занявшие места прямо напротив входа.       У зашторенного иллюминатора сидел брат — версия из лучших его лет: долговязый, худой, длинное лицо не было еще обременено стрессами и ненавистью ко всему, что во мне, с его точки зрения, неправильно. Рядом пустовало сиденье, и я знал, для меня. За братом отсутствующим взглядом в темноту за стеклом упиралась его молодая супруга. Кожа ее была необычайно бледна, волосы — жирны, грязны и спутанны; ноздри темнели, потому как в носу копилась кровь от удара об авто, но моими мысленными усилиями там и оставалась, не начинала стекать по губам и подбородку, чтобы не напугать сидящую рядом с матерью Катю. Сонная и усталая, девочка крепко держалась за предплечье взрослого, которому в данный момент было абсолютно плевать на нее, как и всем, кроме застывшего в ужасе меня.       — Ты летишь? — каменно спросил брат.       — Этот… самолет разобьется… — эхом выдохнул я. Хотелось ворваться в салон, выдернуть с места племянницу и унестись с ней как можно дальше от этой бомбы замедленного действия!.. — Он разобьется… Он точно разобьется!..       — Возможно, — непрошибаемо ответил Вэл. — Но это единственный способ добраться до Антона. Так ты летишь?       От волнения кишки словно прогрызали крысы. Я был уверен на все сто, что этот рейс — «полет в один конец» в самом жутком смысле, но не мог отказаться от шанса вновь увидеть Антона, как и бросить в салоне ребенка. На негнущихся ногах я, гулко ступая по грохочущему полу, добрел до своего места, пристегнул тугой ремень безопасности, больше похожий на издевку, чем на реальную возможность выжить во время авиакрушения.       Дверь захлопнулась с душераздирающим скрежетом, загудели двигатели. Я вцепился в подлокотники до боли в суставах похолодевших пальцев, зажмурился, надеясь хоть так облегчить свою участь. Внутренности словно остались на земле, когда самолет грузно взлетел, а позже догнали ослабевшее от ужаса тело, точно в лифте. Решившись разомкнуть веки, я тотчас об этом пожалел! Через огромное стекло впереди я видел, как кроны деревьев делают вокруг нас оборот; самолет, будто превратившись в вагончик богатой петлями горки, совершал безумное сальто, неуклонно стремясь к земле…       Я вскочил с подушки, поперхнувшись застрявшим в горле криком! Сидящий по пояс под одеялом, вспотевший, тяжело дышащий, зажавший голову предплечьями, я всеми силами разрывал крепкие нити, по-прежнему утягивающие дрожащее сознание в кошмарный сон, не позволяющие в полной мере признать «бессамолетную» реальность и успокоиться. Уже давным-давно было утро, практически день. Солнце нагрело постель, пол и раздувающееся от дыхания брюхо Везунчика, вольготно расположившегося у меня в ногах поверх одеяла, кое теперь все было в короткой шерсти. Странным, непривычным образом жизнь, что называется, возвращалась на круги своя: как будто задача Антона заключалась в том, чтобы ворваться в мои будни и сделать их на порядок лучше, например, подарить этому дому, ранее заполненому Тишиной и холодом, пса; и закончив со всеми делами, мой личный чародей растворился, оставил меня наедине с изменениями, произошедшими в этих стенах и во мне самом…       Мне хотелось потосковать подольше, улечься рядом с собакой, чтобы ее родное сопение заполнило белый шум в моей голове, но в дверь позвонили — всего раз — и по полу вновь растеклось унылое молчание. Как официально; я никого не ждал. Вернее… тот, кого я ждал, лелея слабую надежду, не позвонит больше в дверь… Но любопытство оказалось сильнее печали, и я вылез из-под одеяла, босой, в пижамных клетчатых штанах и футболке, отправился по холодному полу к прихожей. В глазок я увидел на лестничной площадке молодого незнакомца в однотонной одежде, кепка была надвинута на глаза, в руках красовались бумага и ручка. Какая-то перепись?.. Не похоже: зачем тогда форма?.. От тревоги окончательно пересохло во рту (даже хуже, чем было по пробуждении), однако я нашел-таки силы выкрикнуть в довольно тонкую дверь:       — Кто?       — Доставка, — после недоуменной паузы крикнули в ответ.       — Я ничего не заказывал!       — Может быть, Вы откроете дверь? — между строк пристыдил меня курьер, обведя рукой соседей сквозь стены и этажи.       Недоверчивость отпечаталась на лице, и открыл я дверь нахмуренный, с сердито поджатыми губами, даже не ощущая, какое выражение являю незваному гостю.       — Я ничего не заказывал, — повторил я с порога.       — Судя по всему, да, — спокойно согласился юноша, пробегаясь глазами по напечатанному тексту. — Доставку на этот адрес оформил Дримов А.В., а получателем указан другой человек — видимо, Вы.       Едва прозвучала запавшая в душу фамилию, бодрящая волна омыла меня с головы до ног и унесла, шумя, в даль все мысли и эмоции, помимо обнадеживающего зазря воодушевления.       — С какого адреса он оформил доставку?!       Курьер, спустившись взглядом к следующим строкам, назвал адрес, фамилию и инициалы совершенно посторонней женщины, и я растерялся настолько, что и для впервые видевшего меня собеседника это стало очевидно. С тяжелым вздохом он сложил бумагу пополам, сплел руки на груди и постарался прояснить ситуацию.       — Наша служба доставки сотрудничает с сайтом купли-продажи. Позавчера Дримов А.В. совершил покупку у частного лица и оформил доставку — мы перевезли заказ от продавца сюда. Вы уж там сами решайте, для Вас было куплено или заказчик заберет приобретение позже; моя задача — доставка. И все. У меня машина внизу — и куча прочих заказов, так что давайте-ка Вы распишитесь, и мы занесем.       Признаться, меня сразу смутило, почему курьер явился без пакета или коробки, а также это последнее «мы», но вида я не подал. Как только я оставил свои путанные закорючки на бумаге, курьер бросил через плечо усталое «Ждите…» и сбежал вниз по лестнице. Через мутное маленькое окошко я видел часть белого грузовика, не без труда вместившегося во двор: у него, похоже, действительно тонна заказов, раз потребовалась такая машина!       Позади послышались тихие шажочки да постукивание толстых когтей: заинтересованный происходящим не меньше моего, Везунчик подкрадывался к прихожей. Внезапно, после резкого распахивания двери в подъезд, загрохотало дерево по металлу! — я вздрогнул всем телом, но остался на месте; пес же с завидной прытью умчался обратно в спальню, откуда — в щелку приоткрытой двери — нервно посапывал его черный нос. Хриплые, напряженные от усердия голоса взлетали по лестнице с первого этажа. Шаги двух курьеров, по совместительству грузчиков, были тяжелыми, неторопливыми — совсем как удары моего притаившегося сердца. Через некоторое время на лестнице, ведущей от окна вниз, к почтовым ящикам и лифту, возник затылок уже знакомого мне молодого человека, следом его спина, потом руки и тело по пояс, и после еще нескольких секунд ожидания я, наконец, понял, что именно он вместе с напарником, вполне заслуженно кряхтя, поднимал по ступеням. И что грохнуло, излишне резко соприкоснувшись с парадной дверью. Боже правый, пианино. Простенькое, довольно сильно похожее на то, какое помню я (из родительского дома), и на многие сотни таких же советских музыкальных инструментов. Не темное и не светлое дерево было покрыто толстенным слоем лака, на коем красовались на углах заметные даже с такого расстояния потертости: конечно, школьник не смог бы себе позволить в качестве подарка новое пианино! Да и странно не это, а то, что данный предмет мебели вообще чужими усилиями все ближе и ближе подплывал к моей квартире. У окна у грузчиков приключился короткий, весьма эмоциональный разговор о геометрии и физике. После обмена резкостями им удалось развернуться так, чтобы не стесать лак об стену и не скинуть пианино на первый этаж, сбив перила.       Чем меньшее расстояние оставалось между порогом и инструментом, тем бóльшим монстром второй мне казался. Крышка подпрыгивала чутка, словно челюсть, то ли стараясь откусить пальцы пыхтящих курьеров, то ли по-садистски, через нагнетание испуга отталкивая меня назад во времени — в день, когда я потерял над яростью контроль и рубанул точно такой же крышкой отцовские пальцы… Почти не дыша, я пятился, как Везунчик; отчасти мне хотелось, чтобы дверной проем оказался слишком узким, но с героическими усилиями грузчики пронесли пианино в прихожую, а следом — в условную гостиную, совмещенную с кухней.       — Сюда? — прорвался сквозь мое ошеломление вымотанный голос, я кивнул, не зная, на что соглашаюсь, и пианино тяжело приземлилось у стены напротив лежака Везунчика, между дверями миниатюрной кладовки и спальни. — Ну, вот. Всего хорошего, — бросили мне на прощание, и оба работяги удалились, притворив за собой дверь.       Я глядел на пианино так же, как и Везунчик, прижавший уши, поскуливающий-поскрипывающий, точь-в-точь несмазанные петли. Я чувствовал себя ребенком, которого поставили перед диким зверем и сказали не шибко убедительно: «Погладь! Он не кусается!» — как же, отхватит руку по локоть, будет с наслаждением костями хрустеть, пока взрослые станут стыдливо приговаривать: «Ну кто ж знал… Раньше такого не случалось…»       И все же что-то делать нужно было. Я ступал вперед — шаг за шагом; Везунчик с поджатым хвостом зеркально отдалялся (ей Богу, рак). Подушечки пальцев коснулись гладкой ледяной поверхности, в нос просочились запахи старых книг, пыли и естественной бельевой свежести, какая бывает в бабушкином шкафу в деревне. Этот зверь не сопротивлялся. Он был терпелив и покладист, со смирением принимал новую обстановку, невзирая на то, что был побит жизнью. Может, грецким орехом потереть все ссадины и царапины от кошачьих когтей, чтоб незаметны были?.. Почти как живое погладив пианино по крышке, я поднял ее — и с изумлением обнаружил прилепленный кусочком скотча к пюпитру неподписанный белый конверт. Надрывал я его аккуратно, боясь повредить то, что внутри. На обычном блокнотном листке, свернутом вдвое, рукой Антона было выведено:

«Оставь прошлое в прошлом.»

      Точка в конце была до жестокого жирной, видать, ручка потекла, но в этой случайности я, раненый и еще ни на каплю не излечившийся, углядел и точку в отношениях мечты, и мнимую ненависть Антона ко мне… Бумага размылась, как и вся комната; блики потолочного светильника замерцали на лакировке, и я, утирая глаза двумя пальцами, поспешил к кухонной стойке — бережно водрузить немногословное послание на столешницу да принести к пианино табурет. Он оказался до неудобного высоким, но в кладовке покоился серый от пыли стул — наконец пригодился. Везунчик наблюдал за моими манипуляциями от двери кабинета, словно я бомбу мастерил, а он собирался «на всякий пожарный» укрыться в убежище.       По прошествии стольких лет вновь сесть за пианино было… волнительно… Мне чудилось, что за мной следят; едва дотронусь до клавиш — и вмиг опозорюсь. Страшнее всего была отнюдь не воображаемая публика! — всего один человек, чей ясный образ легко, точно облачко, разместился на краю пианино, положив ногу на ногу. Я поднял взволнованный взгляд и уставился в стену — которую практически не видел. Сверху на меня заинтересованно посматривал Антон в светлой рубашке и джинсах. Одним только взором, пристальным, но психологически родным, он как бы шептал мне прямо в сознание: «Ну же, давай. Я никогда не слышал, как ты играешь…»       — Это и игрой-то не назовешь — столько лет без практики… — усмехнулся я в полной тишине и, внутренне одернув себя, нахмурился. Приехали. Разговариваю с плодом фантазии — вернулся в одинокое-одинокое детство… Но с Антоном, сидящим на пианино, было хотя бы не так больно… и колючая проволока не душила и не впивалась в горло столь яро… — Дай мне минутку-другую попрактиковаться…       «Любой каприз за Ваши деньги!» — солнечно улыбнулся Антон. Мои пальцы вызволили из ближайших к ним клавиш череду звонких нот, похожих на хор дождевых капель, — почти позабытое вступление к одной из композиций Шопена, и замерли, потому что в жидкое стекло, разлитое внутри хрупкого, истончившегося, практически бумажного черепа, угодил живой, бьющийся в панике вопрос.       — Но ведь это твои деньги… Не думаю, что ты попросил бы у Влада или Паши: копил, как и на кольца… Почему пианино?.. Что хотел сказать в записке? Это ведь все один и тот же вопрос, по крайней мере ответ на обе части будет единый. «Прошлое» — это мы?.. Или отец, пальцы и то пианино?.. Ты хотел, чтобы я снова играл — или чтобы двигался дальше, постарался перелистнуть страницу истории о нас?..       Прекрасный мираж смотрел на меня с сочувствием, испытывал на прочность молчанием: что он, часть меня, может сказать, когда сам я не знаю ответа?       — Это безумие…       «Сыграй…» — прозвучало отчетливо.       Набрав побольше воздуха в грудь, как перед прыжком в воду, я попробовал вспомнить мелодию. Пальцы выуживали из закромов памяти некоторые отрывки, но часть нот затерялась, закатилась под ментальный диван, так что пришлось заполнить пробелы куцей, однотонной заплаткой, отчего вся песня скакала, падала к земле и расправляла пестрые крылья снова. Едва справлялась, как и голос, неспособный побороть накатывающие волны глубокой тоски и особенно высокие ноты.

— «Сталь подчиняется покорно, ее расплющивает молот. Ее из пламенного горна бросают в леденящий холод. И в этой пытке, и в этой пытке, и в этой пытке многократной Рождается клинок булатный!.. Вот так мое пытают сердце, воспламеняют нежным взглядом. Но стоит сердцу разгореться, надменным остужают хладом. Сгорю ли я, сгорю ли я, сгорю ли я в горниле страсти, Иль закалят меня напасти?..»

      Несмотря на книжное желание погрузиться в драму всей душой, я закончил песню со сводящей скулы стыдливой улыбкой: в нескольких местах голос позорно сорвался — словно кошке наступили на хвост!       — Ну уж извини, я — не молодой Боярский!..       …хотя ты намурлыкиваешь мелодии куда хуже, чем я пою… Антон оскорбленно прищурился, не теряя улыбки. Какой кошмар! — собеседник, слышащий твои мысли!.. Я скучаю… безумно… Он погрустнел, как и я. Пианино под пальцами покрывалось толстой каменной коркой: сегодня я играть не смогу, а вот посидеть здесь пару часиков — почему бы и нет…       «Раньше ты бы не сыграл…»       — Тебе — сыграл бы с удовольствием. Через смущение, скованность и стыд.       «После скольки месяцев знакомства?»       Я прекрасно понимал, к чему он ведет — к чему веду себя сам. Я не просто научился доверять другому человеку, но и впервые в жизни кому-то открылся на все сто процентов, распахнул тугие ставни и протянул свою душу на ладонях — ему. Только ему? Тогда все было зря, если я не способен вынести урок из столь чудесного, редчайшего опыта.       Решительно я встал со стула, беззвучно закрыл крышку пианино — осторожно, как если бы засовывал руки в рабочий капкан. Я знал, что должен был сделать — и уже неприлично давно, много лет назад.       «Не забудь перчатки, — проводил меня лаской Антон. — На улице холодно…»