Совсем не мечта!

      Довольно долгий путь до родительского дома не сумел погасить горящий в моих глазах и груди энтузиазм, обжигающий, живой, — хотя и очень старался. Сидящая на кухне мать проводила удивленным взглядом меня, пролетевшего квартиру чуть ли не насквозь — от входной двери до Катиной комнаты. Увидев меня на пороге, девочка вздрогнула, виновато и скованно поспешила утереть вновь покрасневшие глаза, словно, поддаваясь естественным, человеческим чувствам, совершала преступление, вгоняла гвозди в плоть оставшихся членов семьи. Ужаснее и не придумаешь — испытывать вину за собственные эмоции… С неуместной воодушевленной улыбкой, оттого, надо думать, немного безумный на вид, я опустился перед кроватью на колени, оперся локтями на матрас и заглянул племяшке в изумленно распахнутые глаза.       — Есть кое-что, что ты обязательно должна увидеть, — шепотом поделился я секретом, и ее бровки дернулись на лоб.       — А что это?.. — с неподдельным интересом спросила она.       — Не могу сказать заранее — тебе надо увидеть все своими глазами. Одевайся: на улице холодно.       Уже через десять минут, обняв на прощание мать, я волок за руку Катю по двору. За голыми темными ветками кустов на ветру покачивались пустые качели; память дорисовала на них Антона. Я не сумел запомнить, при каких обстоятельствах он ждал меня возле материного дома, но не растерял ни одного его движения: оставив качели, Антон поторопился ко мне, ловко перемахнул через низенькую оградку газона. В реальности он шел рядом со мной, но сейчас то место занимала похожая на медвежонка Катя, и потому воображение оттеснило Антона в сторонку. Фантазия развивалась на поверхности моих глаз куда быстрее, чем я мог идти, держа ребенка за вязаную перчатку; втроем мы шагали в ногу, будто семья, абсолютно чуждая, противоестественная для этих традиционных серых улиц. Жаль, Катя так и не познакомилась с ним: Антон бы ей обязательно понравился…       «Куда мы едем?» — то и дело спрашивала она, потихоньку — по памяти — догадываясь о пункте назначения. Вместо прямого ответа я таинственно улыбался и легонько пожимал ее миниатюрную ручку; казалось, если даже просто озвучить место, знакомое ей когда-то вдоль и поперек, сюрприз сорвется и желанного восхищенного удивления от Кати получить не выйдет. Но она была по-прежнему захвачена любопытством, и когда я ковырял ключом замок своей квартиры.       Дверь распахнулась тяжело, впустила с лестничной клетки свет — и у тумбочки он отразился огнем в паре широко распахнутых глаз… Катя ойкнула, спряталась за меня. Я поспешил включить в прихожей лампочку, но дело это оказалось нелегкое, так как племяшка держала меня за одежду, не давала сделать и шагу. Наконец-таки, мои пальцы все же дотянулись с порога до выключателя: в прихожей стало светло, а устрашающе сверкающий глазами монстр превратился в опешившего пса, совершенно не ожидавшего увидеть в доме ребенка. Катино лицо озарилось восторгом! Девочка вышла из моей тени, но теперь уже Везунчик боязливо попятился назад, к своему лежаку.       — Божечки, СОБАКА! — взвизгнула Катя так, что у меня аж в ухе зазвенело. — Ты это хотел мне показать?       Позабыв разуться, в уличной обуви она понеслась из прихожей на кухню и настигла трусливо заскулившего Везунчика у лежака! — тотчас принялась его наглаживать, ненароком оттягивая шкуру на лбу так, что собачьи глаза словно раздувались и грозили выпасть из глазниц. Однако сам Везунчик пребывал от столь интенсивного массажа в восторге: отбросив всякую опаску, он прижался шаром-пузом к лежаку, дабы в полной мере принимать ласку от рук светящегося от радости ребенка.       — Счастлив, что тебе понравился Везунчик, — с улыбкой ответил я, сбрасывая обувь на коврике, — но тебе предстоит увидеть еще кое-что.       — «Везунчик»? — в задумчивости оглянулась она. — А почему его так зовут?       — Потому что однажды этому псу невероятно сильно повезло встретить одного замечательного, чрезвычайно доброго мальчика. — Я бесшумно приближался к паре близких существ, внимательно смотрящих на меня с пола, и присел рядом с ними на корточки. — Везунчик какое-то время был брошен — жил на улице, в одиночестве, холоде и голоде. Постоянно увязывался то за одним человеком, то за другим, однако никто не брал его домой, все были заняты собой и не обращали внимания на его чувства. И вот в один прекрасный день кто-то из прохожих, сердобольный, жалостливый, протянул ему руку и увел в теплую светлую квартиру, где Везунчик разжился лежаком, игрушками — и таким большим брюшком! — закончил я рассказ почесыванием его горячего твердого, как мяч, живота.       — Это был ты? — озадачилась Катя.       — В смысле?..       — Добрый мальчик.       — А, нет. — Пальцы напряженно сцепились в замок. Секунду назад мне почудилось, что она спросила, не про меня ли эта история — и ведь действительно! — прожженный одиночка, живущий в изоляции, встречает удивительного мальчика и так обретает семью… — Это был мой друг… лучший и единственный…       — Вы поссорились?.. — разлилась проницательность внутри больших детских глаз.       — Нет, нет, он… уехал… Но все хорошо, правда. А теперь оставь обувь у входной двери, иначе я не покажу тебе то, ради чего мы здесь.       Катя послушно исполнила просьбу, после чего пошла со мной в комнату, сжимая вместо широкой ладони взрослого всего пару пальцев. Везунчик бесшумно семенил за новой знакомой, готовый отныне хоть от пули ее закрыть мохнатым преданным тельцем. Вместе, словно Элли и Тотошка, они стояли у кровати, удивленно наблюдали за тем, как я распахиваю платяной шкаф и принимаюсь переносить наполовину опустевшие без одежды Антона ящики на помятое покрывало. Следом, поверх них, глухо расположилась пыльная деревянная панель, и я подозвал племянницу безмолвно, протянув ей вновь руку. Сколь просто мне теперь это делать — и как тяжело, почти невозможно, было раньше, до встречи с Антоном…       — Там страшно и темно… — пролепетала девочка, все-таки приняв мою ладонь и подступив к утопленной в тени тайной двери.       — А что если я скажу, что это — вход в волшебную страну?       — Марк, мне не пять лет, — серьезно оскорбившись, надула она пухлые кукольные губки.       — Нет, я серьезно! Это дверь в волшебную страну. Когда-то очень-очень давно один жестокий толстый страшный великан погрузил ее во тьму, запугав всех маленьких жителей. Каждый из них боится одиночества и темноты — да так сильно, что замирает и не может без солнца ступить ни шагу! Но этот миниатюрный народец верит: однажды к ним придет волшебница с самым добрым на свете сердцем — и тогда их солнце загорится опять! Я сторожил вход в этот мир многие-многие годы, но, кажется, нашел, наконец, девочку, которая их спасет. — Гордый собой донельзя, я вдохновенно выдержал паузу и добавил вполголоса: — Ну, что думаешь?       — Давай это будет не волшебница, а фея, как в «Винкс»?       — Господи, я придумал для тебя, обормота, персональную сказку — сходу! И тебе все равно больше нравится «Винкс»?!       — У них красивые наряды.       — А у меня зато есть собака!       Со звонким смешком Катя оглянулась на Везунчика, будто бы не просто слушающего, а понимающего в полной мере нашу шуточную перепалку. Крохотные пальчики племяшки я бережно положил на ледяную дверную ручку. Катя кратко поджала губы, на секунду сделав румяные щеки еще более пухлыми, и с завидной решительностью отворила дверь в темноту.       Я прошмыгнул в третью комнату первым, по памяти занял место у наличника, чтобы не подставить случайно Кате подножку: падение носом на жесткое напольное покрытие уж точно испортит ей впечатление от сюрприза! Везунчик сидел у кровати как истукан, то ли боялся темноты, как жители волшебной страны из моей сказки, то ли был на все сто уверен, что там, впереди, в непроглядной неизвестности, никакой реальной опасности нет. В веселых красочных носках Катя делала шажок за шажком, ойкнула и покачнулась, ощутив стопами отчасти колючую искуственную траву. Я щелкнул выключателем, обождя секунду, — и я, и юная гостья прищурились по вине резанувшего по глазам яркого света; возникший контраст действительно приблизил потолочный светильник к образу солнца. Внимание опешевшей Кати скакало с картонного дома на дом, с машинок на стеклянные водоемы, с игрушки на игрушку! — губы растягивала улыбка, широко распахнутые глаза влажнели, и в момент пика эмоций Катя начала громко смеяться под градом крупных слез. Перепуганный ее двойственностью не на шутку, я опустился перед племянницей на колени, ободряюще погладил вздрагивающие плечи.       — Ч-что случилось?! Тебе не нравится?! Тебе страшно? Больно? Что?!..       — СТРАНА И ПРАВДА ВОЛШЕБНАЯ!.. — навзрыд проревела она, не теряя широкой улыбки. — МАМА НИКОГДА НЕ УВИДИТ ЕЕ…       Осознание ребенком фатальности смерти рассекло сердце как ножом — пуще пронзительного бурного плача. Я сам не заметил, как на моих щеках появились бликующие в искусственном свете мокрые тропки; разделяя ужасную утрату Кати, ни капельки не осуждая за тоску и глубокую боль, я обнимал ревущего от бессилия и страха ребенка посреди «волшебной страны», поглощенной минутой молчания. Символические шестьдесят секунд растянулись: пластиковые и вышитые глазки сочувственно глядели в никуда, пока у Кати не кончились слезы; пока мы лежали на фальшивой жестковатой траве, тихо-тихо общаясь о смерти, перекапывая хорошие воспоминания и в них находя хоть какое-то, совсем мизерное утешение. В определенный момент Катино тело, казалось, зажило своей жизнью: руки сами собой потянулись к ближайшему кусочку моего сохраненного в смоле детства, тогда как детская головушка была занята вопросами серьезными, тяжелыми даже для взрослого… а пальцы направили пластмассовую крольчиху в летнее кафе под бело-красный зонт, бросающий тень на круглый столик. Сияли бусины воды в реке неподалеку. Облегченно, но по-прежнему беззвучно выдохнули все игрушки разом: многолетняя темнота отступила — теперь, наконец, ими будут играть…

***

      Я сопроводил Катю в дом моей матери только под вечер. Утомленная горой впечатлений и эмоций, она, едва переоделась в домашнее, тотчас отрубилась на кровати с планшетом в руках. Мать угостила меня на кухне лимонным чаем, пересказала несусветную глупость, названную информационными барыгами телепередачей, зато звучала спокойно, расслабленно и выглядела куда адекватнее, чем в первый день после двойной трагедии. Возможность позаботиться о себе пошла ей на пользу, как и Кате — новая, плодотворная для фантазии обстановка. Стало быть, вот в каком направлении мне теперь следует двигаться…       Я надеялся, что добрые поступки и распахнутое настежь сердце избавят хоть немного и меня от тоски, но, к сожалению или к счастью, Антон вновь спрыгнул с взлетевших качелей, преодолел газон и оградку, присоединился ко мне, пасмурно передвигающему свинцовыми ногами. До выгула Везунчика еще имелось предостаточно времени; домой — к пианино и лучисто глядящему на меня Антону — не хотелось: слишком остро заточен будет каждый стон глянцевой клавиши, а удержаться вдалеке от последнего подарка любимого человека мне воли не хватит. Разумный Марк отправился бы на прогулку по городу: к созданию новых, уединенных воспоминаний, обдумыванию старых извечных вопросов. Меня же, обожающего наступать на одни и те же грабли мазохиста, потянуло к кинотеатру — под пархающими на месте электрическими светляками, мимо жужжащих на проезжей части шершней.       У здания кинотеатра я свернул к темной детской площадке. Ожидал отыскать там Антона, который в пылу любовной горячности публично поцеловал меня, защищая от нападок Лизы и бывшей, — однако я совершенно не мог подумать, что найду на качелях человека реального. Сбитый с толку расхождением между «хотелось бы» и настоящим, я остановился перед песочницей с наполовину разрушенным куличиком в ней. Ветер гулял по пустой детской горке, холодил и без того морозные цепи качелей, одни из которых занимала неподвижная худая фигура. Незнакомка была одета излишне легко для довольно прохладного вечера. Тонкие пальцы, сжимающие цепь, покраснели и просились в карманы однотонного худи. Из-под капюшона торчали пшеничные прядки, подчеркивали покрытое печалью, как воском, миловидное овальное лицо.       Я глупо озирался, словно угодил на чужой праздник без приглашения. В итоге неспешной нескладной походкой добрел до свободных качелей и разместился на них кое-как, надеясь, что скрип — не сигнал тревоги от готовящейся лопнуть цепи. Девушка глянула на меня исподлобья — без злобы, но с океаном усталости, распирающим стенки черепа шумом грозных волн. Никто в более-менее приличном настроении не окажется практически ночью на детской площадке, тем более один. Потому я, недоделанный Холмс, глубокомысленно выдал:       — Тяжелый был день?..       Девушка вздернула брови, уткнулась взором в ободранные носки поношенных кроссовок.       — Кому какое дело, — мелодично ответила она скрипу цепей и гулящему под горкой ветру.       — Мне любопытно — верх искреннего участия, который может проявить незнакомец.       Она обдумывала услышанное минуту-другую, оценивала окружающий меня белый шум и в итоге сказала:       — Я дура.       — Ну, хотя бы признаешь — уже достижение, — не сдержал я добродушной усмешки. — Это лучше, чем считать себя венцом творения и потому не учиться на ошибках, слепо игнорируя их…       — Меня парень бросил. И я подумывала покончить с собой.       В моем сознании ее слова прозвучали как выстрел, и, огорошенный, я уставился на песочницу. Еще немного осыпалась стенка многострадального кулича.       — Меня тоже. Девушка, — добавил я, словно без этой щепотки лжи вкус был бы невыносимым.       — И как, не было желания вены вскрыть или таблетками набить желудок? — угрюмо поинтересовалась она.       — Н-нет… Даже странно, потому как до встречи с ни-ней мне был свойственен такой пессимизм.       Сестра по несчастью выдохнула задумчивое «Хм…» и составила мне компанию в разглядывании сыроватого песка. Будучи в большей степени эгоистом, чем альтруистом, я раздумывал не о ней, а о себе. До встречи с Антоном я и без серьезных потрясений запросто скатывался в размышления на тему собственной смерти, к очень и очень далеким, но все-таки планам; безрадостность подстегивалась скукой, однотонностью, однотипностью дней. Сейчас — без него — все опять повторялось, но по какой-то причине иначе. Дело было не в Везунчике, Кате или маме. Не в надежде вновь воссоединиться с Антоном. Дело было во мне. Ранее обделенный любовью, я увядал, как цветок, получающий воду в недостаточной мере. Люди стойкие, крепкие, напитавшиеся в детстве чужим восхищением, преданностью дружбы, семейной заботой, имеют достаточно сил, чтобы любить самих себя в первую очередь. И, видимо, Антон стал водой для меня…       …Не обязательно быть возлюбленным, чтобы расположить человека к нему самому, обеспечить внутренними ресурсами — помочь поладить с собой. Спасает не любовь романтическая, не сексуальная тяга!.. Человечность. Участие. И доброта.       Заскрежетали качели в предночной тишине. Извернувшись, я протянул безымянной девушке руку:       — Марк.       За решетчатой оградой детской площадки, за кинотеатром и продуктовым на колокольне белоснежной, подсвеченной лампами церкви вдруг ожил металл. Глубокий — будто свадебный — перезвон разлетался по улицам неспящего города и резонировал в разбитых сердцах.