Совсем не мечта!

      Люди любят сравнивать время с песком, просыпающимся сквозь пальцы, вот только для меня оно иное, и расставание с абсолютно невыносимым, упрямым, самоуверенным юнцом — и потому совершенным во всем — ткнуло меня в это носом. Точно так же, как и первую встречу с Антоном, наши ссоры, постепенно переходящие в извращенный, болезненный зачастую для нас обоих флирт, а после — в романтику пылкую, семейную, естественную, сродни наполняющему легкие воздуху, — я помнил раннее детство, школьные годы и более позднюю пору, но все эти воспоминания с возрастом стали казаться мне ложными… С тем же успехом я мог выдумать, как в последнее лето перед первым классом насильно учился читать, за какой партой сидел, с кем водил дружбу на переменах, сколько стоила сосиска в тесте в вечно людной столовой; с тем же успехом я запоминал сны и визуальные фантазии, возникающие при прочтении книг и написании собственных: я знаю, как выглядят квартиры моих персонажей, пусть ни их самих, ни жилья этого не существует, — я видел каждую комнату, где происходило действие, столь отчетливо, будто сам находился в тех четырех стенах!.. И эти воспоминания о том, чего не было, ощущаются ровно так же, как и, надеюсь, события реальные — давно минувших дней… Время нарастало на само себя толстой коркой чистейшего льда: оно не делало наполнение памяти мутным, однако лишало естественности, создавало весьма ощутимый экран, происходящее за которым автоматически воспринималось как телешоу. Время — лед, забывший, как таять…       Не щадя свою слабую психику, и без того нагруженную ведрами с камнями, я подкидывал дров в костер: сперва неосознанно, но чем дальше, тем чаще я так или иначе вставлял Антона в свои произведения. По большей части он становился одним из главных героев; порой от его имени, влюбленный в партнера по сюжетной линии, я тосковал по себе же, а после уничтожал преграды, которые сам же воздвиг между двумя предназначенными друг другу людьми… А иногда он возникал на обочине истории, как если бы человек из нашего мира имел способность и достаточно любопытства, чтобы заглядывать в книгу, ступать по ее страницам, точно турист по излюбленной тропке. Исчезнувший из моих будней, Антон с каждой новеллой, с каждым романом все больше превращался в книжного персонажа, живого, похищенного из реальности — и отличающегося от остальных выуженных из моей головы людей лишь теплотой улыбки…       Так, за ледяной стеной — к которой во время секундного прикосновения примерзают ладони, и приходится отрывать их, оставляя во льду куски кровавого мяса, — но с небольшим костерком, согревающим продрогшее тело, я провел не неделю…       …не месяц…       …не год…

***

3 года спустя…

      Лежа по пояс укрытый прохладным толстым облаком, я неотрывно пялился на потолок в попытке осознать приход очередного дня. Однообразные будни, заполненные тревогами и обязанностями, слиплись в комок, и теперь я различал их лишь по снам, им предшествующим. Только что я променял спокойную счастливую жизнь в уютном горном домишке на помощь потерявшемуся пеликану, и пока старался на надувной лодке переплыть вместе с отчего-то нелетающей птицей бездонную черноту, утонул в ледяной воде, причем прямо у маленькой деревянной пристани. Ненавижу благие поступки… И все же упорно продолжаю их совершать, отказываясь учиться на собственных ошибках.       Другая половина постели была помята, но пуста. Оторвав спину от простыни и сев перед незашторенным окном, я позволял утреннему солнечному свету — под крики затеявших спозаранку драку воробьев — отражаться на поверхности кольца, гордо занимающего безымянный палец, слепить меня даже сквозь прикрытые веки, теряться редкими искристыми нитями в примявшихся вихрях шевелюры. От весеннего морозца кожа под пижамой покрылась мурашками: тело отрекалось от эволюции, старалось заставить шерсть встать дыбом, но, вполне ожидаемо, эти усилия были тщетны; придется отогреваться в душе.       Босиком я покинул спальню, коей давно уже не владею единолично.       — С добрым утром… — бросил я по привычке в сторону пианино, и закрывающий незаживающие раны мираж улыбнулся, одним этим пожелал мне хорошего дня.       Везунчик ежился в довольно громоздком плюшевом доме; я, свернув с намеченного пути, подобрал с полу облепленное линялой шерстью маленькое махровое полотенце — укрыл бочок и спину досыпающаго пса. Графин с водой да две кружки маняще подмигивали бликами с барной стойки, но я, воспротивившись, добрел-таки до ванной.       Наклонившись к раковине, я плеснул в слипающиеся глаза прохладную воду — чтобы не позволить себе задремать в душе, а поднимая голову, чуть не опрокинул в миллионный раз стаканчик, из которого торчала пара зубных щеток. По-прежнему как слон в посудной лавке. По-прежнему печален взгляд, констатировал я мысленно, как и каждое утро, рассматривая серьезное, утратившее детскую дезориентированность лицо: теперь я знал, что должен делать по жизни, как проживать ее и чем руководствоваться в первую очередь. Вот только меня это ни капли не радовало, ровно как и, вероятно, любого взрослого, застрявшего в рутине будних дней и мимолетности да бесцветности выходных.       В тумбочке на моей полупустой полке стояли шампунь, гель для душа, пена для бритья и бальзам после; на соседней — гора разномастных духов, шампуни цветочные и фруктовые — под настроение, блески для губ, лаки для ногтей. Я боялся дышать рядом с этим домашним магазином косметики, потому что, видит Бог, если опять все уроню и не смогу поставить в нужном порядке, недовольства будет — ух сколько…       Мне следовало поторопиться: залезть уже в душевую кабину, чтобы не выбиться из загруженного расписания (утро — теперь самая напряженная для меня часть дня), — но невнятное тянущее чувство тормозило меня; я назвал бы его интуицией, если б оно не было так сильно похоже на обычную лень. Однако далее случилось то, что по утрам в моей квартире — просто немыслимо! В дверь позвонили…       Я замер над выключенным краном, повел вправо только зрачками, будто меня настиг кошмар. Отчасти я в это и верил: вдруг это сон, который я не сумел осознать?.. Реалистичный — выкормленный настоящими буднями. Тогда если я подойду к двери, за ней будет нечто ужасное… А если представлю сейчас что — оно материализуется в квартире… Щипать себя было бессмысленно: во сне я чувствую боль, пусть несколько иначе, но вовремя эту разницу никогда не примечал… Пространство меж стен вновь заполнила трель дверного звонка. Звучало вполне себе реально, и сколько бы я ни тужился ментально, нежданный гость не принимался звонить хаотично, подчиняясь моей воле. Ладно, я уже не сплю, но сонный, туго соображаю, а все что думал до этого — уже шиза…       По пути в прихожую — мимо переполошившегося пуще меня Везунчика, тем не менее не высунувшегося из плюшевого дома, — я конкретно зазевался. При очередном открытии рта до легкого хруста в челюстных суставах мозг затуманился еще больше сладостной надеждой доспать. Я должен был посмотреть в глазок, кому вздумалось тревожить покой нашей маленькой семейки в восемь утра; мне полагалось спросить «Кто?», чтобы понизить свои шансы оказаться ограбленным или убитым; мне следовало оставить на двери цепочку, способную помешать незнамо кому ворваться в квартиру. Но я хотел спать — и чудо что вообще ногами передвигал да координировал работу пальцев! Потому, открутив все замки, я безответственно распахнул входную дверь — и вновь очутился на размытой границе сна и реальности.       Меня накрыло дежа вю, едва взгляд зацепился за чемодан, стоящий за порогом: пусть не с ним и не с рюкзаком за плечами, а с сумкой, но я встречал уже человека из прошлого у своей двери. Однако в этот раз, к счастью, это был не Лекс. Лестничная клетка пошатывалась для меня то ли от голода, то ли от недосыпа, но стоящий на ней Влад был четок и неподвижен. Три года прошло, а я все равно на автоматизме обшарил взглядом лестницу в опасливых поисках Павла. Я разомкнул губы, чтобы поприветствовать пришедшего и вежливо удивиться, вернул фокус на его лицо — и из моей картины мира, как из слабого, расхлябанного конструктора, начали выпадать на ковер детали. Стройный молодой мужчина, догнавший меня по росту, был куда моложе тридцати-сорока лет, что было особенно заметно по его глазам, коже, молодежному стилю одежды, пропитанному умеренным самолюбованием и бросающейся в глаза твердой, как поступь уверенного киногероя, крутизны. Черные брюки облегали крепкие ноги, ремень прятался под петличным узором белоснежного вязаного свитера, поверх которого была накинута бело-серо-голубая куртка с синими полосами на тканевом воротнике, плотно обхватывающем высокое горло свитера. Светлые волосы были зачесаны больше направо, послушные пряди частично прикрывали один глаз, но нисколечко не смягчали взгляд волевой, печальный, полный сомнений и многолетнего ожидания. Ровно так же я первое время посматривал в зеркало, когда лживо убеждал себя в существовании возможности все бросить и поехать в Англию — так просто, словно это была не целая страна, а маленький городок с одной улицей, где найти человека будет проще простого…       «Вот так-так!» — послышалось со стороны пианино задумчивое восклицание, и мои губы дрогнули беззвучно: вот уж действительно…       — Привет.       Голос, сорвавшийся с уст, воистину, незнакомца, был несколько глубже, тяжелее ему предшествовавшего, но не узнать его было невозможно… Протолкнув удушающим ком вниз по горлу, я привалился плечом к ледяному металлу наличника: мне необходима была опора — по мышцам ног разливалась слабость; мозг был совершенно сбит с толку, не понимал, ликовать или бить тревогу. Я мечтал об этой секунде. Всякий раз, возвращаясь домой, я надеялся увидеть у закрытой двери любовь всей моей жизни, волшебным образом переместиться во времени в ту, увы, короткую сладкую пору, когда ответственности на моих плечах было меньше в разы, сердце реже болело… И вот когда мои извечные фантазии, наконец, стали явью, я оказался очередным обманувшимся дураком, чье желание сделало непредсказуемый финт и исполнилось совсем не так, как ожидалось!.. Потому что напротив меня стоял малознакомый человек…       — Здравствуй… — разлепил я пересохшие губы, и между нами зависла снова неловкая пауза, ведь ни один не знал, что сказать. Сейчас бы сюда Лизу, одаренную талантом разговорить и мертвеца…       Он искал подходящие слова на полу — и наткнулся взором на изящно миниатюрную женскую обувь. Такого предательства от моей прихожей он не ожидал и шумно выдохнул впившееся в сердце разочарование, зубастое, голодное, вовсе не милосердное. Не оборачиваясь, я видел сквозь стенку черепа, как сидящий на пианино семнадцатилетний Антон с любопытством глядел на нас через полупрозрачные стены, зубами зажав подушечку большого пальца.       «Ну же, не будь ослом! — взмахнул он руками. — Спроси же его!»       — З-зачем ты… приехал? — Получилось грубо, как укор, прямо в лоб, и почувствовал это не я один. Поскорее я добавил: — В страну… — но положение это не исправило.       — Эм… — Антон выпустил ручку до боли знакомого мне чемодана, потер губы так, словно буквально вложил в свои уста ответ. — Жить. Работать. Увидеться с тобой… — тише обмолвился он и продолжил бодрее, за секунду скакнув от эмоций к сухой констатация фактов. — У меня с отцом договоренность была: я должен был закончить обучение за рубежом — и я это сделал. Экстерном. А после уже волен решать, что делать и где жить. Я вроде как выбрал…       — «Вроде как»? — вырвалось у меня вопросительно.       — М-да, «вроде», — кивнул он и, раздраженно двинув челюстями, опять окинул взглядом женские кроссовки да стоящие тут же черные сандалии на высокой подошве.       Я понял, куда он клонил и к какому очевидному выводу пришел; мог бы сказать многое в свою защиту, вот только подчинился омерзительному зловредному желанию чуток его помучить. Я тлел, сгорев в одночасье, три года, до сих пор пускаю дым в потолок…       — Ну что ж, — довольно бесчувственно вздохнул я…       «Скажи: «Добро пожаловать домой»…» — перебил меня привязанный к музыкальному инструменту призрак.       — …хорошего тебе… пребывания в стране, что ли…       «Идиот злопамятный, хватит уже. Скажи, что рад его видеть. Скажи, что с толку сбит; что отвык от него — и потому «морозишься» у порога…»       — …Тебе есть где остановиться?.. — выдал я, и отголосок школьной поры сердито хлопнул ладонями по полировке пианино.       — Нет, — решительно взглянул мне в глаза «англичанин». — Что, дашь денег на отель?       Он говорил с откровенной обидой, будто на дружеской встрече я руки ему не подал. Припомнил аналогичный случай с Лексом, значит… Уголки моих губ дернулись вверх — настолько пригрело сердце подобная малость: что помнит слова, кои я сказал даже не ему.       «Вы опять поругаетесь: характер лучше не стал…» Я и сам понимал это; вероятно, ухудшился! — подогреваемый отсутствием свободы делать то, что хочется, в течение долгих трех лет. Но… трех лет, на протяжении которых он — так получается?.. — желал вернуться сюда?..       — Вообще-то, я хотел предложить перекантоваться здесь… пока не найдешь жилье…       «Наконец-то!» — саркастично отозвался улегшийся на пианино юнец.       — Спасибо, но… видимо, это не очень хорошая идея: не помешаю разве твоей… девушке?.. Жене?..       Он был настолько разбит, что я, знающий, где в логической цепочке произошел сбой, не сдержал широчайшей улыбки — и окончательно слился с образом первостатейного подлеца, торжествующего над чужой болью. После тщетного поиска нужных слов я поднял сандалии, сунул в мешок для сменки, занимающий крючок рядом с фиолетовым школьным рюкзаком, и самолично перетащил чужой чемодан через порожек — в квартиру.       «Уф, что начнется…» — покачала головой иллюзия. Щедрая доля издевки в голосе подростка-Антона в полной мере отражала мои дурные предчувствия касательно ближайшего будущего. Но порой ворох новых проблем — несказанное счастье, если в жизнь возвращается то, ради чего эти трудности хочется преодолевать.