Совсем не мечта!

      Влюбленный мальчишка… Несмотря на толстенную корку внешней недоверчивости, три года назад я был слишком наивен, считая, что возможно всю жизнь прожить с человеком, ставшим моей первой любовью… Вот только выяснилось, что мир взрослых устроен иначе и зря я принимал обыденную игру в семью с сожительством близко к сердцу. Никогда бы не подумал, что способен так сильно возненавидеть человека, которого искренне и слишком отчаянно любил…

***

      Снятая отцом квартира выглядела как студенческий рай: две довольно просторные комнаты, расположенные и наполненные мебелью зеркально по отношению друг к другу, выходили в общее пространство — в светлую гостиную. Меж двух высоких окон висел большой телевизор, под ним притаилась длинная узкая тумба с игровой приставкой. За спинкой четырехместного дивана стоял обеденный стол, окруженный двумя парами стульев; ближе к входной двери слева у стены разместилась высокотехнологичная кухня, а справа — двери в кладовку и совмещенный санузел. Ранее мне не доводилось бывать в столь классном жилище, пусть более роскошных отельных номеров я, путешествуя с семьей, достаточно повидал, однако все они были лишены домашнего уюта, в отличие от этого места, на которое я просто обязан был дуться…       Молча отец, выпустив ручку пузатого чемодана, расстегнул пальто, стряхнул с него на коврик мелкие дождевые капли, поблескивающие на наших волосах, моих куртке и рюкзаке. Он не давил на меня, будучи мудрым родителем, понимал, насколько нелегко ребенку бросить все и уехать в другую страну; и не ждал, в общем-то, похвалы за выбор отличного жилья, вполне заслуженной благодарности. Единственный важный вопрос, ради которого он нарушил молчание:       — Ты проголодался?       Я обвел взглядом дизайнерскую люстру, будто бы застывшую во времени прямо посреди собственного взрыва: вращающиеся мелкие фрагменты переливались на электрическом свету осколками радужных бликов. Скинул грязные сырые кроссовки на коврике, на стул водрузил тяжеленный рюкзак.       — Здесь очень здорово, — печально признал поражение я.       Отец подступил с умиленной, но весьма безрадостной полуулыбкой, притянул к себе за плечи и поцеловал в макушку, точно маленького.       — Я приготовлю что-нибудь, а ты пока можешь осмотреть свою комнату — ту, что справа. Паша приедет на днях.       Моя комната была вполне обычной; несмотря на мебель, довольно пустой — из-за отсутствия мелких личных вещей, штрихов, дарующих жилью характер, фрагмент твоей собственной души.       У меня не было сил разбирать вещи — то немногое, что я решил взять с собой, сохранить ошметки старой жизни… Словно разряженный аккумулятор — так и не сомкнувший глаз в самолете, я рухнул на упругий матрас, накрытый девственным покрывалом. Кровать стояла в углу; разбавленный, точно вода с остатками молока, солнечный свет сквозь тюли попадал в комнату через два высоких узких окна. С постели я мог видеть точно такой же многоэтажный дом напротив, отражение пасмурного неба в его стеклах, но даже это, не только люди, снующие внизу, в каком-то необъяснимом смысле пугало меня. Вывески магазинчика и кафе на первом этаже были, понятное дело, на английском. Машины ездили не по той стороне. Люди думали не на том языке, и лица их казались чужими, ведь были лишены привычных мне славянских черт — всего того, к чему я никогда не приглядывался, но что я примечал подсознательно. В углу личной спальни я спрятался от ленивого солнца чуждой страны. Страны, что когда-то виделась мне единственным спасением, а с появлением в России любимого человека, личной жизни — собаки, в конце концов! — стала безжизненной пустыней.       Неосознанно обняв себя за плечи, я силился погрузиться в темноту, разлившуюся под сомкнутыми веками. Едва заметная рябь складывалась в замысловатые узоры, перегревшийся мозг как назло продолжал работать, отказывался погрузиться в «сонный режим». Нога дернулась, как если бы под ней была ступень, неожиданно ухнувшая в никуда, и я весь, вздрогнув, сжался, еще явственнее ощутил, что остался без опоры. По знакомому вот уже который год классу, погруженному в полутьму, разносились злорадные смешки, за первые нотки коих я уже желал разбить пару-тройку носов! Но я был обездвижен, прижат к полу всем телом: кисти держали усевшиеся на спину враги — я подправил им лица, чем лишь сильнее разозлил. Дышать едва получалось из-за неподъемного живого груза. Еще один мучитель обрушился жиром на икры, так что пошевелить ногами я тоже не мог. По конечностям расползался «белый шум»: неуклонно все, покалывая, немело; кровь скапливалась в голове, вокруг кипящего мозга, под плавящейся от ярости кожей. На стиснутых зубах давно высохла слюна…       Я ждал боли. Осознавал, что она обязательно последует, но не допускал, что она будет такой… Что не просто пнут от души по ребрам, нервы у которых вспыхнут как фитили фейерверков. Что зашуршат стягиваемые штаны… Что батарейки, зажатые в руке заводилы, послужат не только снарядами для меткого броска, а до слез вожмутся в нутро, обожгут трением кожу!..       Я дернулся с криком, прижавший руки и колени к животу, — ударился последними о стену новой спальни, а кистью вдобавок умудрился садануть себя по лицу. Сердце балансировало между полным отключением и отчаянной переработкой, отчего я глухо задыхался; кровь шумела в ушах, давила на виски, пульсировала под покрытым испариной лбом. Вот я и стал к тебе ближе — в кошмарах… Мне жутко было видеть родного человека страдающим по ночам, но я и представить не мог, что он испытывает нечто подобное. По крайней мере испуг и дезориентация на моем лице были в точности как у него…       …у человека, которого я должен ненавидеть, ведь он выбрал не меня… Мышцы послушались не сразу, но в итоге я расслабился, перестал быть напряженной пружиной и раскинул в стороны ноги и руки, невидящим взором уткнувшись в идеально белый, лишенный малейших трещин потолок. Разумеется, он и не обязан был выбирать меня, мальчишку, которого встретил менее полугода назад… Я слишком сильно обнадежился из-за его согласия поехать со мной хоть на край света. Но с чего вдруг взрослому человеку бросать все, что кропотливо выстраивал годами? — он обдумал предстоящее наедине и дал ответ более взвешенный, а я, идиот, закатил истерику вместо того, чтобы расстаться друзьями…       «Ненавижу его… — подумал я, прижав к глазам запястье, чтобы насильно погрузить в непроглядную темень и разум, и сердце. — …за то, что был ко мне слишком добр. За теплоту рук и горячность души. За свободный от фальши голос, обволакивающий, просачивающийся под кожу. За печальные глаза и мягкие нежные губы…»       Тихий, осторожный стук оторвал меня от мыслей. Дверь беззвучно приоткрылась, в комнату заглянул отец, и мы встретились глазами.       — Подумал, может, ты спишь, — пояснил он и неторопливо вошел в спальню. Приблизившись, присел на самый край кровати.       Он встревоженно глядел на меня из-под нахмуренных бровей, ладонью коснулся лба, словно я был болен и галлюцинировал от поднявшейся за миг температуры. Я вполне был бы рад такому варианту: уж лучше это, чем относить всплывающие перед глазами картины к воспоминаниям… Как в детстве, отцовские пальцы плавно зарывались в мои волосы, перекладывали пряди то туда, то сюда, отчего тянуло, жмурясь, мурчать. Он смотрел на меня и касался так, будто одновременно не мог поверить собственному счастью — и корил себя за то, что не хватило сноровки, сил или ума защитить свое сокровище от любых попыток его испортить. Его сосредоточенное лицо уверенно вгоняло в мое сознание мысль, точь-в-точь молоток гвозди: «Больше с тобой ничего плохого не произойдет. Верь мне…» Ну и как после такого можно хоть отчасти злиться на него за то, что пришлось покинуть страну?..       — Что дальше делать, пап?.. — вырвалось из моих пересохших после тревожной дремоты губ.       Он сцепил руки в замок у коленей, тяжко вздохнул.       — Тебе нужно закончить школьное обучение — получить соответствующую бумагу… Если тебе… не хочется вливаться в новый коллектив, — осторожно подбирал он слова, как по льду ступая, — можно нанять репетитора: он поможет тебе нагнать здешнюю учебную программу, подготовиться к экзаменам. Но домашнее обучение далее — для высшего образования — не сгодится, а и оно тебе нужно. Задача родителя: подготовить ребенка к самостоятельной жизни, при этом обеспечив его как можно бóльшим количеством «страховок от тотальных неудач». Образование — один из таких страховочных тросов. Как и жилье. Накопления. Ты скоро будешь взрослым не только психологически, но и с точки зрения закона, так что я не буду иметь право принимать нелегкие решения за тебя, потому прошу тебя прислушаться ко мне: какой бы ты ни видел свою дальнейшую жизнь, получи образование здесь — о его качестве я позабочусь. Тогда ты станешь востребованным специалистом практически в любой стране и… если решишь вернуться… — с болью выплюнул он последнее слово, — я буду хоть немного спокоен за твое будущее…       Я сдержанно кивнул: план отца был безупречен, не придраться — да и зачем, если своего у меня впервые в жизни нет… Лишь одно волновало:       — Вернуться — куда?..       — Мы с Пашей не продадим ту квартиру. Пока ты учишься, будем сдавать: эти деньги пусть копятся на твоем счете в банке. Если вдруг с нами что-то случится, без монеты в кармане ты не останешься.       — Если с тобой и Пашей что-то случится, не думаю, что меня спасут деньги. — Вслепую пальцы нашли отцовскую руку, большую, теплую, сухую, надежную, тотчас бережно ухватившую мою. — Кроме вас двоих, у меня никого больше нет…       Он прекрасно понял, о чем я: я отвык быть один, не иметь того, кому можно было бы рассказать все на свете, не просто доверить свои чувства, но и знать — видеть в его глазах, — что ему на самом деле интересна всякая крупица знаний обо мне.       — Помнишь, как все было до того, как ты встретил его? — с печальной улыбкой вымолвил отец. — Было труднее, чем сейчас, потому что во многих аспектах ты повзрослел, лишь научившись уживаться с другим человеком. Но даже тогда ты мог жить и двигаться к цели. Сможешь и теперь. Вспомнишь, как это делать. А если споткнешься, семья подставит плечо.       — В этом-то и проблема, — после безмолвной благодарности покачал я головой. — Я не помню, к какой цели я шел. Стремился сбежать из страны, чтобы отпала нужда для тебя и Паши скрывать ваши отношения?.. Но вот мы здесь, случайно я достиг желаемого…       — Найди новую цель. Так все и поступают.       Я перемалывал мысли слаженной работой шестеренок; отец ждал, по глазам читал, что я по-прежнему нуждаюсь в его родной ладони.       — Я хочу найти себя, — нарушил я напряженное молчание. …А для этого мне необходимо никогда не сдаваться, пусть в последний раз я и проиграл тем слабакам, способным нападать только стаей… — Я пойду в школу. Осталось-то тут всего ничего до конца. К тому же это тренировка перед универом. Язык подтяну.       Моя решимость зажгла в груди отца ясное солнце, и лучи его согрели лицо, пожалуй, изможденное не меньше моего. Впервые за долгое время он одарил меня по-настоящему счастливой улыбкой.       — Хорошо, сегодня же этим займусь. А сейчас — к столу.

***

      Я гордился собой наполовину и к приходу Нового Года окончательно почувствовал себя наркозависимым.       С одной стороны, я не прикасался к тому, что разрушало меня. Довольно долго удерживал себя от перелистывания старых снимков, удалить которые так и не смог. Рука не поднялась. Не «шпионил» за ним в соцсетях, не читал редкие посты, оставленные для фанатов его творчества, с маниакальным упоением. Не создавал перед сном, лежа в постели, манящие картины того, как в один прекрасный день он окажется у нас под дверью или же я прилечу обратно — и все вернется на круги своя. Не произносил даже мысленно его имя. Отговорил себя купить подарок ему на Новый Год и отправить по почте. Интересно, не избавился ли он от пианино, смог ли принять раскрошенную отцом-тираном часть самого себя?..       С другой стороны, о полном излечении не было и речи, ведь я по-прежнему думал о своем любимом наркотике: из него были сотканы все нити, перечерчивающие мое сознание, словно паутина давно заброшенный угол. Я снимал подаренные им часы только перед душем и сном — да и то, они все равно оставались в одном помещении со мной, наблюдали и отсчитывали минуты, когда вновь смогут коснуться запястья. Кольцо так вообще слилось с кожей, и без него я начинал чувствовать себя инвалидом, потерявшим безымянный палец. Потому, попробовав несколько раз, я бросил попытки разъединиться с памятным кусочком металла. Уяснил, что дело настолько же гиблое, как потуги вытащить руками собственные ноги из зыбучих песков — только больше увязну…       Изображения на огромных цифровых рекламных экранах, занимающих со второго этажа углового дома аж до пятого, верхнего, включительно, в одночасье сменились, и я прищурился. Зрение было ослаблено мельтешащим перед глазами мелким снегом, тотчас превращающимся в лужицы под ногами шумных воодушевленных толп лондонцев и туристов; ночной темнотой, заранее, с вечера, накрывшей жесткими перьями крыши аристократически надменных светлых домов с неестественно белоснежными решетками высоких окон, ей Богу, один в один чрезмерно отбеленные зубы, пугающие, отталкивающие. С бумажными пакетами, заполненными подарками для отцов, я остановился посреди гудящего тротуара, так и не дойдя до черной лестницы, уходящей под землю — на станцию метро «Площадь Пикадилли». Ярчайшие, будто нью-йоркские, рекламные щиты освещали пересечение четырех дорог: Риджент-стрит, Пикадилли, Ковентри-стрит и Шафтсбери-авеню. Перечисление названий, мало что говорящее людям из других стран, но меня утешал сам факт, что я знаю Лондон все лучше и лучше: значит, я адаптируюсь, значит, раны затягиваются, а я научаюсь дышать этим воздухом, более стерильным, отдающим наигранностью, на мой личный вкус.       Безликие массы копились под светофорами, машины и вишневые двухэтажные автобусы проезжали по желтым и белым отметкам, вспенивали тонкий слой талой воды. Под обрывками бумажного небесного купола так же неподвижно, как и я, на вершине черного фонтана в окружении дорог на одной ноге застыл ангел с луком. Расправленные крылья казались обузой; он держал равновесие из последних сил, вот-вот готовился завалиться вперед, оставить подобие сцены, облепленное нахохлившимися от холода голубями. Молодежь веселилась, сидя у спящего фонтана: люди вели громкие беседы, пили, ели, фотографировались — и никому не было дела, что над их головами готов сорваться в бездну ангел… Со дня на день вокруг него воздвигнут ненадежные стены с новогодним узором, из-за которых не будет виден фонтан, лишь один этот ангел, которого понимал, очевидно, я один. Потому что тоже срывался… Ноги скользили по краю обрыва: раньше это место было чистой равниной, но вместе с теми, кто были дороги мне, жизненные обстоятельства вырвали огромный кусок земли! Стены ямы поросли травой и мхом, однако сама она никуда не делась, как и я, балансирующий с окаменевшими за спиной крыльями…       Я доехал домой быстро, практически не заметив толпы, дышащей в унисон в вагоне поезда метро, словно единый хищный организм, подбирающийся ближе, чтобы поглотить меня с концами. Отец оставил на обеденном столе записку: «Уехал на встречу. Еда в холодильнике — разогрей». Пальцы долго не хотели выпускать блокнотный листок, так сильно я соскучился по русскому тексту. Раз на вешалке досыхает черная куртка — Паша отсыпается в родительской комнате. Но я и не собирался шуметь. Как и есть. Как и пить, хоть в горле противно першило. За прожитые в этой квартире недели я нашел лекарство, необходимое мне чуть ли не так же сильно, как инсулин диабетику. Потому, шурша покупками, я устремился в свою спальню, пакеты оставил у двери, а сам занял стул, открыл охладившийся на столе ноутбук. Загрузка не потребовала много времени, курсор сам потянулся к, пожалуй, слишком часто используемому ярлыку. Зажегся зеленый огонек возле очнувшейся камеры, на экране появился я — и сигнал начавшейся видеозаписи. Щеки горели, губы поблекли; черт, надо было захватить днем шарф, а то теперь выгляжу неприглядно… Вот только к чему прихорашиваться, если это видео я все равно никогда не отправлю. И все ж продолжаю добавлять по файлу на флешку, как припирает к стене…       — Привет, — тихо произнес я и пожал плечами, не имея четкой темы, которую хотелось бы сейчас обсудить. Иллюзии беседы достаточно. Плацебо для сердца… — Вот, вернулся с прогулки. Купил-таки картину, которую недавно горячо хвалил отец. Понятное дело, это репродукция. Вбей в поисковик: художник — Джошуа Рейнольдс, «The Infant Samuel». Я и сам в восторге от некоторых работ этого мастера: конечно, лица взрослых на его полотнах частенько «просят кирпича», но то, как он изображает детей…       …Я проиграл своей мании, достаточно притворной борьбы… И через несколько лет отравлю себя вновь, догадываясь, что ничего хорошего из таких отношений не выйдет…