Совсем не мечта!

      Он проходил в квартиру осторожно, словно боялся угодить в капкан, припорошенный палой листвой. В нем вообще — это бросалось в глаза сразу — прибавилось взвешенной опаски. Удивительно, как этот страх сумел найти приют в таком горячем, совершенно импульсивном сердце. Видимо, это моя вина — или тех обстоятельств, которые победили его и уложили ненадолго на больничную койку…       — Ох, ты жив, — с нежным восторгом в голосе и во взгляде улыбнулся Антон показавшемуся возле плюшевого дома псу. Медленно опустившись на корточки, нежданный гость протянул Везунчику ладонь, но тот понюхать ее в качестве знакомства отказался, а, опустив голову к полу, попятился к ближайшей двери — и благополучно скрылся в кабинете. Надежду на осколок светлого «как раньше» смыло с красивого повзрослевшего лица; рука плавно вернулась на бедро, будто раненая. — «И ты, Брут»… — печально обмолвился Антон и встал.       В этой комнате за минувшие годы изменились три вещи: появилось — и осталось на своем законном месте — пианино; Везунчик полюбил спать в плюшевых домиках и теперь вместо лежаков получал по требованию их, чтобы в мягкой темной пещере пребывать наедине со своими депрессивными, судя по глазам, собачьими мыслями; между дверями в спальню и в кабинет помещение расчертил вместительный серый диван, «глядящий» на входную дверь словно бы в терпеливом ожидании… Я хотел сперва предложить Антону сесть там, но тогда он оказался бы спиной к кухне, на которой (согласно нерушимому утреннему алгоритму действий) я должен сейчас находиться, потому указал взмахом руки на высокий табурет за барной стойкой — тот самый, на котором всегда сидел знакомый мне Антон… Остановившись, он улыбнулся месту ностальгически и беззвучно присел, как если бы не хотел малейшим шумом прогнать приятных призраков прошлого.       В мои планы входила готовка для другого человека, но хорошие манеры вступили в игру: это ведь как есть конфету у кого-то на глазах…       — Ты ел? Приготовить что-нибудь?       — Не откажусь… — зажато кивнул он.       Приняв расплывчатый заказ, я откопал в нижних секциях большую сковороду и под стать ей ковшик, в кои отправились пара яиц и четыре сосиски. Молчание, нарушаемое шкворчанием масла и набирающим силу бульканьем воды, было полно неловкости и сдерживаемых опаской слов. Я разлепил пересохшие губы… как вдруг дверь спальни открылась, и через порог переступили фиолетовые тапки. Антон, обернувшись, посмотрел на вошедшую, как и я, а она, удивленно отняв кулак от заспанных глаз, подняла брови на лоб. Пятиклассница Катя, растрепанная, будто после урагана, да в пижаме, усеянной изображениями глазастых мышей, несколько секунд постояла, обдумывая совершенно не понравившуюся ей реальность — после такого-то сладкого сна о дополнительных каникулах! — подавила зародившийся под пухлыми щеками зевок и выдавила-таки, наконец, недовольное «Здрасти…»       — Привет, — как-то уж чересчур строго кивнул ей Антон, словно отродясь не имел дела с детьми. А вообще, это похоже на правду… Но обдумать последнее я мог и попозже, а пока пришлось вмешаться в весьма прохладное знакомство:       — Это Катя, моя племянница! С которой я и живу, если ты вдруг не понял, — тише добавил я, после чего голос вновь подпрыгнул к торжественной громкости: — Катя, это Антон! Мой давний друг… — Произнеся эти, казалось бы, простые слова, я почувствовал себя не в своей тарелке… Не из-за лукавства, которое обязан был протянуть на ладони ребенку, а из-за потяжелевшего взгляда Антона, сцепившего пальцы в замок. — Антон приехал аж из Англии, представляешь? И какое-то время поживет у нас. Он…       Я не успел договорить: с необычайно серьезной моськой Катя дошлепала, громко шаркая тапками, до барной стойки, взяла меня за руку и без единого слова потащила в сторону ванной.       — Эм… — обернулся я на Антона. — Я скоро вернусь. Присмотри пока, будь добр, за плитой…       Дверь захлопнулась громко — Катя придавила ее обеими миниатюрными ладонями и сурово, точь-в-точь рассерженный на ученика директор, воззрела на меня; естественно, она смотрела снизу вверх, но ощущения были диаметрально противоположные.       — Это что еще такое?! — аж притопнула она. — Нельзя водить чужих в дом! Ты сам говорил: черт знает что у других на уме, никому нельзя доверять, всегда нужно держать ушки на макушке!       — Антон не совсем чужой: я знал его долгое время до того, как он переехал в другую страну.       — Ты ни разу про него не говорил, и я не видела, чтобы ты с кем-то общался по видеосвязи.       — Мы… не общались… — вынужден был признаться я, и Катя, гневно выпучив глаза, кивнула с эмоциональным взмахом руки, мол, что и следовало доказать!       — Почему не общались? Поссорились, верно?       — Ну, немного… Но это в прошлом! Кто помнит вообще, что было три года назад?!       — У него глаза недобрые, — встревоженно произнесла Катя, бросив краткий взгляд назад, как если бы могла следить за незнакомцем через дверь (чего очень хотела). — Он смотрит на тебя как-то странно, а на меня еще хуже! Так обозленно зыркнул!.. Ты добрый, ты забыл о вашей ссоре. А он выглядит как злодей, приехавший мстить!..       — Не говори глупости.       Она смотрела на меня необыкновенно угрюмо, как если бы знала выражение «помяни мое слово» и прямо сейчас усилием несгибаемой воли передавала его прямо мне в мысли.       — Время не ждет, — обошел я племянницу бочком и прорвался к заветной двери. — Приводи себя в порядок, приходи завтракать, а то опоздаешь в школу.       Она открыла рот, готовая снова ринуться в словесный бой, однако я выплюнул «Все!» в проем и захлопнул дверь прямо перед ее носом. Непедагогично, но в ином случае я ее напору могу проиграть. Всю мою жизнь меня окружают на удивление упрямые, волевые люди! Ну, или я просто слишком слабохарактерный…       Сосиски кружились в бурных пузырях джакузи, яичница подрагивала на ожившем масле, словно на вибрирующем массажном столе, а посреди пятачка между барной стойкой и диваном разворачивалась самая душещипательная драма из всех! Я замер как вкопанный, боясь не то что шагами — дыханием все испортить. Антон сидел снова на корточках спиной ко мне, протянув руку вперед, а из приоткрытой двери кабинета высовывались голова Везунчика и передние лапы. Пес быстро поглядывал то на смутно знакомое ему лицо, то на протянутую руку. Он терзался от любопытства и надежды на то, что в пальцах — а вдруг — окажется что-нибудь вкусное; переминался с лапы на лапу, опускал пугливо морду к полу, но все же по чуть-чуть, совсем неторопливо, приближался к чужаку. Антон сидел без малейшего движения — завидные терпение и выдержка охранников Букингемского дворца. Я смотрел на его светловолосую, широкоплечую фигуру — и упорно видел Маленького Принца, сердцем тянущегося к родной животной душе. Его «Лис» оставил в кабинете только хвост, сопливым черным носом уткнулся в сложенные вместе пальцы… Он не нашел ни следа чего-нибудь съестного, но даже не расстроился. Уши дернулись вверх; казалось, под шкурой напряглись сосредоточенно брови. Везунчик принялся обнюхивать рукав, следом колено, потом, постукивая когтями по полу, очертил вокруг Антона полукруг и проверил, как пахнет спина. Разумеется, за три года собака забыла мальчика, жившего недолго в этой квартире! — однако чем-то запах этого мужчины был знаком… Он был наполнен безопасностью и уютом, нежностью, силой и теплом, он вызывал доверие, бессловесно приглашал уткнуться носом в пропитанную ароматом тела одежду, опустить накопившие тяжесть веки и отстраниться от всего этого суетного безумного мира… Хвост дрогнул — еще и еще! Везунчик боялся откровенничать, однако все же не мог сдержать тот прилив радости, что заставил его хвост повиливать из стороны в сторону. Вряд ли он узнал бывшего жильца, что спас его от голодной смерти на улице, что был чрезвычайно заботлив и нежен с уже однажды разбитым собачьим сердцем: иначе как бы Везунчик оказался без хозяина и дома?.. Он просто был рад узнать, что в случае Антона внешность не обманчива и что мужчина с трогательной улыбкой на устах и добрыми светлыми глазами и вправду не намерен причинить ему вред.       — Завтрак готов, — наконец, подал я голос. Антон обернулся — счастливый донельзя — и потрепал Везунчика по шее да макушке.       — Спасибо… — воистину признательный, ответил он.

***

      Завтрак вышел довольно напряженным. Севшая напротив Антона Катя в нарядно-официальных бело-черных пиджаке и юбке прожигала гостя подозревающе прищуренными глазами, отчего он сам посмурнел и одаривал девочку взглядом, полным ровно таким же количеством неприязни. Я пытался сбить напряжение своим так-себе-юмором, но, похоже, сделал все лишь более неловким. В итоге, когда тарелка Кати опустела, а следом зубная щетка, выполнив свою работу, вернулась в стаканчик на полке в ванной, я пристегнул поводок к ошейнику взбодрившегося Везунчика и вступил в уже как пару месяцев назад зашнурованные кроссовки.       — Я отведу Катю в школу, — крикнул я из прихожей, и Антон, без спросу взявшийся мыть посуду, кивнул. Ему и самому было не по себе от практически мучительной непривычности ситуации, которая когда-то была наполнена семейным теплом, всеобъемлющим принятием и уютной естественностью. — Заодно Везунчика выгуляю. Вернусь и… — Слова оступились и свинцовым комом застряли в горле на секунду-другую. — …обо всем поговорим…       Катя хлопнула дверью ванной комнаты, гордо прошествовала ко мне, в прихожую, и принялась одеваться. Когда она снимала с вешалки рюкзак, я услышал бубнеж под нос:       — Надеюсь, он не будет шастать по моей комнате…       По пути в школу, держась одной рукой за неуправляемое лохматое существо, тянущее меня вперед неукротимой силой энтузиазма, а второй — поводок Везунчика, я провалился мысленно по колено в сугроб фантазий — и, как полагается, вместо того, чтобы выбраться из него на протоптанную дорожку реальности, плюхнулся в снег «А если бы…» прямо лицом! Конечно, я не могу повести Антона в «секретную» комнату, раз она уже как три года принадлежит племяннице. Игрушки, их город, раскинувшийся на деревянных полках, единой лентой оплетающих стены, искусственная трава да стеклянная вода остались на прежних местах, но в тени прехорошенького кафе на открытом воздухе с круглыми столиками, зонтиками на них и разномастным миниатюрным зверьем-посетителями расположилась широкая одноместная кровать, а подле нее: вместительная тумбочка. Напротив, за стеклянными шариками замороженной воды, под толщей которой горят, подобно лоскутам ночного костра, плюшевыми спинами яркие рыбы, теперь стоит низенький комод. Катя хотела, чтобы в ее сказочной спальне также появились вполне приземленные стол, стул и компьютер, но я нашел в себе силы ей отказать: по двум причинам. Во-первых, несмотря на отличную вентиляцию, находиться в комнате без окон днями напролет да рядом с прожигающим кислород компьютером мне показалось так себе идеей. А во вторых, пусть уж лучше в кабинете сидит в Интернете и играет под моим присмотром; я-то знаю, как легко можно застрять у монитора часиков на восемь-десять…       …Однако — если бы! — если бы третья комната по-прежнему оставалась рукотворной Нарнией, я бы впустил Антона в искусственный мирок из стекла, пластика, дерева и ткани. Крутясь на одном месте — осматривая всякую мелочь, он бы с улыбкой счастья и облегчения получил подтверждение того, что все осталось таким же, как в прошлом! Эта квартира, моя жизнь и его место в ней!.. Вот только это была бы чистейшая ложь…       Я уже не тот мальчишка, не успевший повзрослеть, чтоб соответствовать годам. Да и сам Антон тем более давно не ребенок. Того особо не желая, я успел стать родителем, пусть и приемным. Я не мог оставить Катю в родительском доме: тогда б племяшка после школы возвращалась в пустую темную квартиру, ведь мать ежебуднично ходит на работу. Если раньше мне хотелось компенсировать недополученную в детстве любовь и я подсознательно требовал ее от читателей с таким бессовестным голодом, словно весь мир был мне должен «выплатить возмещение за моральный ущерб», ныне я работаю для того, чтобы Катя получала все необходимое. Я счастлив, покуда безгорестна она. И, стараясь быть ответственным опекуном, всегда буду поступать ей во благо. Даже если для меня это будет означать одиночество и лишения.       …Жаль, что ей сразу не понравился Антон…