Совсем не мечта!

      Выгул Везунчика конкретно затянулся: впервые мы были едины в желании подольше не возвращаться домой, только если пес, радостно помахивая хвостом, изучал фонарный столб и «записку», оставленную на нем предыдущей собакой, я страдал от ноющей боли в кишках да слабости и дрожи в коленях. Дом виделся местом проведения жизненно важного экзамена, к которому я был совершенно не готов; сдачу которого прокручивал в голове снова и снова ночами перед сном, чтобы хоть как-то подготовиться морально: мне скажут вот это, а я отвечу так или чуть по-другому… В итоге все эти репетиции лишь проложили пропасть между желаемым и реальностью, ведь никто из настоящих людей никогда не говорит то, что мы нафантазировали себе при побеге от предстоящего стресса.       И все же поселиться на улице, у описанного фонарного столба, — не выход… Поникший, с неподъемным невидимым грузом на плечах, я позволял Везунчику волочить меня домой…       Вставил ключ. Попытался повернуть, но он ни в какую. Сердце споткнулось, глухо вскрикнуло, упав на метр, — перепугался, что запер человека в квартире за сломавшейся дверью! Но та была открыта, а мои копошения в замке на фоне этого — весьма жалкими. Три глубоких вдоха раскрыли легкие до предела, как обычно я не дышу, разбавили вихри из пыли и углекислый газ, принесенный «прозапас» с улицы. «Перед смертью не надышишься»: хотелось наполнять легкие еще и еще, но, к счастью, в тройном вдохе-выдохе заключена какая-то необъяснимая прелесть, коя и позволила мне не залипнуть у двери. Подпитываясь ложной решительностью от Везунчика через пуповину-поводок, я вошел в свою квартиру и, приглядываясь как в кошмаре, выискивая взглядом притаившуюся опасность, отстегнул от ошейника превращенный морозом в льдинку карабин.       Мой медленный убийца, моя кара — и подарок судьбы в одном флаконе лежал на диване. Тело вдавливалось в грубый материал чехлов диванных подушек боком, на щеке точно останется узор пересекающихся толстых волокон. Одна рука свесилась над полом, и на ладони в тени пальцев, словно внутри наполовину раскрывшегося бутона, лежала маленькая красная флешка. Я подходил беззвучно, стараясь не задеть протянутую к чужому сновидению нить; звезды припорошенной пылью люстры скользили по глянцевой поверхности пластика, то превращались в линии света, то поблескивали огнями — призывали, хитро подмигивая. Мне много не надо! Подмигни разок — и сам засуну голову в капкан. Ноутбук Антона нигде поблизости виден не был: так, может, он не случайно заснул с этой флешкой в руке, а планировал мне ее передать?..       Конечно, различные «может быть» не являются достаточным основанием для того, чтобы брать чужое и совать нос не в свое дело, но в тот миг остановить меня разумность не была способна. Словно застрявший в шпионском кино, я, буквально не дыша, склонился над спящим гостем, аккуратно подцепил флешку с его ладони. Страшнее всего было не разбудить его и оказаться пойманным с поличным, а дотронуться до кожи… Даже не знаю, что оказалось бы худшим вариантом: если бы при соприкосновении она ощущалась «далекой», совершенно не родной, — либо же знакомой все эти однотонные годы, почти что собственной, как когда-то…       От воспоминаний сердце вскарабкалось аж в самое горло, застряло там и лишь участившимся пульсом раздвигало на мгновение снова и снова стенки теснеющего дыхательного колодца. Я попытался проглотить его обратно — не вышло. Так же карикатурно, на цыпочках, я начал уже уходить в спальню с добытой флешкой в кулаке, когда понял вдруг, что остался в уличной одежде. Давно такого не было: я настолько увлекся мыслями о другом человеке, что оторвался от реальности и сумел невзначай приглушить голос матери, подменивший мой настоящий внутренний с тех пор, как со мной поселилась Катя. Легко открывать пачку чипсов, только что принесенную из магазина, и этими же руками засовывать закуску в рот, надеясь на авось! Но когда на твоей ответственности оказывается другой человек — во многом глуповатый (потому что неопытный) ребенок, — начинаешь мыть руки чаще, чем стоило. И вдруг такой «новый» я — в куртке посреди квартиры… Нонсенс.       Однако, с тихим шуршанием вешая одежду на крючок в прихожей, я едва заметно улыбался. Порой приятно, что кто-то способен внести суету в твою размеренную жизнь… От человека зависит…       Без особых проблем я прокрался-таки в спальню, разве что на пороге споткнулся и чуть не клюнул носом дверь. Воздух в комнате напоминал невидимую водную толщу: давил, шумел в ушах. Возможно, скрывал тушу притаившейся акулы, коя выжидающе глядела на меня, накручивала жизненно необходимые ей круги вокруг взволнованной жертвы. Достав ноутбук из прикроватной тумбочки, я расселся с ним на постели, вставил флешку в USB-разъем раньше, чем загрузился «рабочий стол». Свободного места на флешке оставалось всего ничего; друг за другом в безумном количестве шли видеофайлы, названные сухо, видимо, самим компьютером, — по дате записи. И всего одна папка в самом-самом конце: «Без названия». Пусть она, белая ворона среди прочего содержимого флешки, манила, звала, призывно шептала прямо в душу, я нашел в себе силы нажать не на нее, а на самое первое видео.       Я рад был в открывшемся «оконце» проигрывателя увидеть моего Антона, однако счастье это было мимолетным, тотчас потухшая вспышка. Потому что не таким я хотел его застать… Сидящий в полутьме незнакомой мне комнаты (надо думать, в своей лондонской спальне), он уперся локтями в письменный стол, опустил к нему голову, зажатую обеими руками. Пальцы затерялись в волосах, тело едва заметно двигалось при вдохах. Он просидел так недолго — в той версии видео, которая дошла до меня: оно было явно обрезано; сколько же времени ему потребовалось на то, чтобы привести чувства в порядок, собраться с силами и начать говорить?..       С тяжелым вздохом, в коем я прочувствовал всю его ненависть к «слабому» себе, отчаяние, одиночество, боль из-за вынужденной оторванности от всего того, что он успел искренне! — всем своим естеством! — полюбить!.. он поднял посеревшее лицо, взглянул на монитор — наткнулся на собственное отражение, запаздывающее в движениях на секунду-другую, и в отвращении перевел взор на глазок встроенной камеры. Словно бы прямо на меня…       — Я ненавижу себя… — слабо дернул он плечами. — И тебя я ненавижу… Надеюсь, у Везунчика все хорошо… Хочется, чтобы с ним все было в порядке, чтобы не грустил и не скучал, но… в то же самое время что-то эгоистичное, жестокое внутри желает обратного… Чтобы он меня не забывал… чтобы думал обо мне каждый чертов день… чтобы прислушивался к двери в надежде, что вот-вот она откроется и я вернусь домой… чтобы видел меня во снах до конца своей долгой и счастливой жизни… как и ты…       Я смотрел на него, не моргая, губы не сомкнув. Повлажневшие глаза блестели в сонном дневном свете, на лице застыло в точности то же потерянное выражение, что и у него — у моего Антона… Он, отделенный от меня экраном и тремя годами, замер: короткий ролик оборвался.       С жадностью дорвавшегося до еды бродяги я открыл следующее видео. Антон выглядел чуть лучше, по крайней мере траур на его лице не был уже так заметен. Он был поникшим, но не раздавленным; одиноким, но не загнанным холодом в угол. Рассказывал о сне, который увидел в тот день. В нем мы снова катались вместе на велосипедах, как когда-то. Движения давались Антону с трудом, с каждым новым метром педали становились все тяжелее, но только его велосипед сопротивлялся «реальности», и потому я отрывался от него, даже не обращая на это внимание, уезжал все дальше и дальше — вперед, пока он тщетно боролся с окаменевшим велосипедом, впустую силился свистящий ветер перекричать… Он проснулся, когда во сне грянул гром и влил ливень, окончательно стерший мой силуэт впереди; сел в постели — а по оконному стеклу действительно текла вода, над домом напротив вспыхивали небесные трещины, с задержкой раскатисто отзывался гром, коему тоже никогда не суждено было догнать свою молнию… Антон закончил рассказ на том, что его эмоции, испытанные в сновидении, были столь же реальны, как и та треклятая гроза…       Следующее видео длилось более сорока минут, из которых Антон говорил только девять. Уставший, он обнимал подушку, шевелил губами, пока веки его тяжелели, — и в итоге заснул прямо на записи. Умиротворенный, расслабленный и такой красивый… Затаив дыхание, будто взаправду мог разбудить его любым звуком, я осторожно поднял ноутбук, лег вместе с ним — и так Антон оказался со мной в одной постели, разве что на моей половине. Неизменно страдающий дурак, я лежал и смотрел на него в полнейшей тишине. Дневной свет из моего окна проливался на ноутбук, тогда как в комнате Антона царила ночь, лампу заменял молочный монитор, — и все же, несмотря на незначительность экрана моего ноутбука в сравнении с целым миром за пределами квартиры, я видел только кровать Антона, отторгаемую всеми фибрами души лондонскую спальню — и его, темнотой окруженного, но сияющего внутренне, неподдельно мерцающего для меня…       Послышался звук шагов, тяжелых, частых. Указательным пальцем я тотчас нащелкал звук до максимума, однако повлияло это мало на что; шум сам становился громче, потому что некто подходил. Быть может, Влад, решивший проверить сына? Сейчас заглянет в его комнату?.. Судя по звуку, дверь и правда распахнулась — мгновенно, загремев не до конца спрятавшимся при нажатии ручки замком! — вот только в комнате по-прежнему спящего Антона света не прибавилось. Рука возникла перед лицом! Я шарахнулся назад, сердце уронив с перепугу под кровать! Ноутбук жалобно пискнул, ведь флешку варварски выдрали из разъема. Между моей постелью и окном стоял Антон, заспанный, немного взъерошенный — и злющий как черт! Совсем как когда-то, все его тело отторгало струящийся через стекло дневной свет, а злость и смятение материализовывались в виде теней, захватывающих его одежду и кожу. Казалось, в следующий миг за его спиной раскроются широкие кожистые крылья, а глаза сверкнут яркой демонической искрой.       — ТЫ ЖЕ НЕ ЗАГЛЯДЫВАЛ В ПАПКУ! — не спросил, а утвердительно прогрохотал он, потому как иного варианта просто не мог допустить!..       — Н-нет… Только пару роликов… Он там спал…       Я брякнул это раньше, чем осознал; благо Антон был слишком сильно поглощен эмоциональным торнадо и не придал значения моим словам. Умом я понимал, что время не создает других людей, а лишь меняет уже существующих, но чувствовал совсем иначе. С сегодняшнего утра для меня существует два разных Антона: тот очаровывающий своей глубиной ласковый манипулятор, что присутствует в моих воспоминания, фантазиях, произведениях — на пианино, в конце-то концов! — а теперь и в видео на драгоценной флешке, — и взрослый красивый, но чужой молодой мужчина, который меня упомянутого сокровища буквально только что лишил. Имел на это право, бесспорно! — его ведь флешка. Но все же я был зол, хоть и не смел показывать внезапно пробившуюся детскую эгоистичность.       Гость моего дома дышал тяжело, сжав кулаки так сильно, что будь вместо флешки в одном из них — уголь, то превратился б в алмаз. Однако постепенно лава под его кожей засыпала, а пылающий взор переставал осыпать меня слепящим пеплом, затвердевающим в легких.       — Прости… — выдохнул я. — Я не должен был…       — Именно, — деревянно кивнул он.       Неловкость между нами стала настолько ощутимой, что ее можно было вилкой ковырять да отделять желеобразные кусочки. Я примирительно закрыл ноутбук, отложил его на дальний край кровати и сел по-турецки. Смотреть на Антона, тем более снизу вверх, было невыносимо, так что я уделил внимание своим ногтям, при ближайшем рассмотрении неровным и грязноватым.       — Мы должны были поговорить… обо всем, — расплывчато озвучил я, — но мое любопытство сделало ситуацию только хуже… Если раньше я не представлял, как вообще могу вернуться в квартиру и просто начать что-то обсуждать, то сейчас беседа кажется еще более неуместной, искусственной — не приживется, отторгнется, как не подошедший пересаженный орган…       Пальцами свободной руки Антон сжал сзади собственную шею, словно от мыслей и переживаний голова стала так тяжела, что держать ее в одиночку шея уже не могла.       — Я тоже… — хрипловато ответил он, откашлялся в сторону, но после головы ко мне так и не повернул. — Чудо — что случайно заснул на диване: не спал пару суток нормально… прокручивая предстоящую встречу опять и опять… Ты смотрел первые ролики?.. — с ощутимым раскаянием спросил он.       — Да.       — …Я тебя не ненавижу… Я был идиотом, говорил все, что на ум приходило, и понимать это буквально — ошибка… Я хотел предупредить, но не успел… Я не ненавижу тебя, — увереннее повторил он и опустил свободную руку. — Я понимаю: ты не обязан был хотеть бросить все ради мальчишки, которого и года не знал…       — Я хотел, — тотчас перебил его я, и наконец Антон взглянул на меня, отчасти ошарашенно. — Искренне хотел. Собирался. Но…       — Не надо оправдываться! — взмолился он. — Ты не должен, у тебя всегда было, есть и будет право решать, что де…       — …Катя осталась практически сиротой, и я вынужден был о ней позаботиться, — все же закончил я. — Вынужден… Тогда как поехать в Англию хотел…       Оставшийся на долгое мгновение без почвы под ногами, Антон остолбенел с несомкнутыми устами. Придя в себя, тихо-тихо произнес:       — Какой ужас… Оба ее родителя? То есть и твой брат?..       — Нет, он… неизвестно где, — не без труда солгал я, но Антон подлога не заметил. — Скажи… ты делал записи до какой поры?..       — В смысле?..       — Ну, ты… На видео в итоге появишься и ты, выглядящий так, как сейчас, верно?.. Взрослый Антон, — пояснил я — отделил его от совсем другого человека: от того, кто с течением времени ненароком превратился больше в перенесенного на страницы моих книг персонажа, чем остался реальным, запомненным, не выдуманным. Слишком крепко я цеплялся за воспоминания, слишком сильно желал хотя бы в рамках собственных произведений воссоединиться с ним…       — Да, буду, — кивнул мой собеседник.       — Тогда если я буду смотреть ролик за роликом, — ненавязчиво указал я взглядом на зажатую в его руке флешку, — в результате приду сюда, к нынешнему тебе…       — Разница так велика?.. — убито вымолвил он, окинув взором рубин на ладони.       Я не представлял, какой из возможных ответов не ранит его, потому промолчал, а когда осмелел, протянул руку, надеясь на милость с его стороны. Флешка качнулась на коротенькой цепочке, что держали его пальцы; видимо, и он боится касаться меня. Единение в общей опаске… Мягко, с тихим звоном флешка упала на мою ладонь. Я сжал ее бережно, будто спрятал от морозного ветра доверившегося мне птенца. Антон, не проронив больше ни слова, вышел из комнаты, притворил за собой дверь, и я остался наедине — с ноутбуком и тремя годами чужой жизни, заключенной в пластик и металл.