Совсем не мечта!

      Я помню тот день, когда впервые остался ночевать в этой квартире, — как приятный сон, выпнувший меня вскоре в реальность, но навсегда оставшийся в закромах памяти. Драгоценность на дне огромного пустого сундука… Я тогда приложил столько наглости и упорства, чтобы очутиться в желанной постели с тем, кто показался мне самым необыкновенным, самым интересным, самым живым человеком из всех!.. Но сейчас, три года спустя, едва дверь его кабинета закрылась за моей спиной, я ощутил две каменные стены, отделявшие меня от той спальни, точно гробовая доска да тонна свежей земли. Сиротливо я окинул взглядом когда-то родную сердцу комнату: в то время я дышал стоящими на полках впритык друг к другу томами — ныне они виделись мне сухими, мертвыми, словно охапка блеклой опавшей листвы; годы назад я тонул в тепле и психологической безопасности в объятиях любимого человека на упругих диванных подушках — сейчас они походили на искусную статую, создатель которой мастерски придал камню иллюзию мягкости ткани; раньше я знал, какие произведения ожидают публикации в греющемся на солнце у окна компьютере, — теперь монитор насупленно молчал. Да и, кажется, это уже совсем другой, новый компьютер… Комната отторгала меня — потому что чужаком себя ощущал я. В этой квартире. В этом городе. В этой стране. В глазах того, о ком не прекращал думать ни дня…       Волнительные сутки, к которым я морально готовился не один год, незаметно подошли к концу. Я лежал на застеленном прохладной простыней диване точь-в-точь на голой земле; на ледяной подушке — будто погрузив затылок в бурный горный ручей, уперевшись им в гальку на дне. Подложенные под голову руки помогали немного, отвлекали от иных ощущений прикосновением ладоней к волосам. Порой, такими же голыми, корявыми, как зимняя ветка, ночами, я рассеянно перебирал пальцами локоны над ухом — так, как если бы по голове меня поглаживал он… Детский сад да и только…       Чтобы не оставаться наедине с гнетущими мыслями, я вслушивался в приглушенное сопение шин за окном, в голоса проходящих у этого дома поздних гуляк. Дверь в спальню распахнулась, раздались торопливые шаги — слишком тяжелые для ребенка, значит, проснулся Марк, — почти неслышно защелкнулась дверь ванной. Когда она вновь откроется, он опять пойдет в сторону противоположную от занимаемой мною комнаты; слишком долго я представлял в объятиях находящего, словно волны на берег, сна, как Марк возвращается ко мне в постель… Я скованно, весьма печально улыбнулся потолку и люстре, похожей на гипнотизирующего меня изогнутыми щупальцами спрута, едва услышал очередной щелчок да шаги по кухне. Вот только, к моему удивлению, последние не удалялись, а становились отчетливее, опустилась дверная ручка, вспыхнувшая скользнувшим по металлу бликом, и мой изумленный взгляд уперся в долгожданного и все же неожиданно посетившего меня гостя. В одних только пижамных штанах, он переступил через порог, (сам того не ведая) испытывающий мою силу воли. Нет, я бы не смог даже просто прикоснуться к нему: не сейчас, не в первый день после столь длительного расставания, не с той проблемой, что клюет меня в затылок уже третий год; но плотина приличий из последних сил сдерживала поток ярких фантазий, под теплой толщей коих все было как прежде и мы не являлись чужаками.       Я не двигался, он тоже. Будто два диких зверя, случайно наткнувшиеся друг на друга и остолбеневшие в ожидании нападения, которое ни одному из нас не было нужно. Он явно не решался заговорить о том, что привело его ко мне ночью, кропотливо подбирал слова, отметая их в голове, точно клинический модник — раз надетые наряды. Я же расчетливо наслаждался видом: завершение пока так и не начавшегося разговора лишит меня такого приятного времяпрепровождения перед припозднившимся сном.       — Я… посмотрел видео… в папке… — выделил он интонацией последнюю пару слов. Улыбка напросилась на лицо: ах вот к чему была эта беготня в ванную комнату… И вот причина, по которой несколько одиноких капель воды стремятся по груди вниз, к резинке пижамных штанов. — О чем ты говорил?.. В самом первом ролике: ты сказал, что… не можешь… что у тебя проблема с…       С болезненным костным хрустом ломая прямолинейность, он выглядел загнанным в угол — я сжалился.       — События трехлетней давности оставили свой отпечаток. Если тебе интересно. Мне удается мастурбировать, думая только о тебе — о нас. И то, через раз. Все еще хочешь оставить при себе флешку?       Он прижал к губам тыльную сторону ладони, как будто это могло даже в рыжем ночном зареве заглядывающей в окно улицы скрыть смущение, заплескавшее его щеки. Рассмотрел что-то сверхзанимательное на спинке дивана — лишь бы зрачками сбежать от моего тела, обнаженного практически по пояс приспущенным одеялом.       — В осведомительных целях… — буркнул он в сторонку. — Она ведь и так моя: все на ней адресовано мне…       — Верно, — сдержанно кивнул я. Мне было интересно, как он себя поведет, пусть и понятно было: беседа окончена, всем пора по постелям.       Мой собеседник разорвал невидимые корни, проросшие из голых ступней прямо в пол, повернулся к двери, открыв моему взору широкую, крепкую, но бледную, совершенно беззащитную спину.       — Спокойной ночи, — успел вставить я в просвет меж проносящихся в его голове грохочущих товарняков.       — Доброй… — получил я ответ невпопад, и Марк скорее покинул кабинет — клетку с тигром…       Я рассчитывал отдохнуть хотя бы во сне, но и там воспоминания дотянулись до меня длинными кривыми суставчатыми пальцами. Я ворочался в постели, за призрачным пологом вновь сбивая до яркой красноты кулаки, проигрывал численности гогочущей стаи и оказывался, черт, на полу, обездвиженный, от клокочущей злобы рычащий… В момент, когда на стенку лезть было впору, в кошмар пробился странный звук: ритмичный, деревянный, как если б кто-то с вежливой нерешительностью скреб дверь. Я сделал вдох в темном классе, глаза распахнул в комнате, освещенной едва-едва восходящим солнцем, отражающимся в больших зеркальных окнах многоэтажки напротив. Воздух, наполнивший легкие, при переходе в реальность превратился в песок, и я с трудом его выдавил наружу. Разбудивший меня шум повторился. Я вылез из-под одеяла, в белье, тихо распахнул дверь: на пороге стоял мой спаситель. Он смотрел на меня с долей опаски, но все ж помахивал хвостом.       — Заходи, — с улыбкой произнес я, хрипловато после долгого молчания.       Везунчик не понял слов, зато информативными для него были моя интонация и открытая дверь. Довольный, он неторопливо прошел в кабинет, все это время бывший его комнатой отдыха, взобрался на застеленный диван и свернулся в старую меховую шапку. Закрыв дверь, я вернулся в постель, оттеснил не возражающего пса к спинке дивана и лег вместе с ним. Его печально-удовлетворенная морда лежала у меня на животе, укрытом одеялом; хвост периодически бил по ноге, пока я почесывал Везунчику макушку. Я знал: это живое тепло не даст моему единственному кошмару обосноваться под веками вновь. Так и случилось. Крепко, блаженно, я спал аж до полудня.       Полностью одетый, как принято в обществе плохо знакомых людей, а не близкой родни, прощающей любой внешний вид, я вышел на кухню, следом понуро протопал к миске с водой Везунчик. Один из четверки высоких барных стульев — тот самый, мой, — занимала Катя: стоило мне появиться на периферии ее зрения, ложка брякнула по стенке миски как-то особенно громко и противно, молоко недовольно булькнуло, шоколадные хлопья расплылись кто куда. Я понимал, что это мало смягчит ситуацию, но все-таки, садясь, отодвинул стул как можно дальше от нее. Кажется, это сделало только хуже: теперь в ее глазах я был не только угрюмым чужаком, шляющимся по ранее безопасному дому, но и высокомерным грубияном, способным унизить без использования единого слова… Вскочивший с места напротив Марк позаботился и о моем завтраке, повременив с собственным; мне показалось, он был рад любому поводу не упираться больше теменем в мрачную атмосферу непринятия, распространяемую девочкой по всей квартире.       Я не дождался, пока хлопья размокнут в молоке, — мне было все равно что есть, лишь бы желудок перестал ощущаться большой пустой металлической бочкой, малейший звук в которой превращается в громкое гулкое эхо. Хлопья захрустели на зубах, Катя дернула бровью. Хорошо, подожду, раз и такая мелочь во мне ее раздражает… Никогда не умел находить с детьми общий язык, даже когда сам был ребенком… Тишина угнетала не меня одного, но только-только Марк собрался завести о чем-то пустую беседу, лишь бы сбавить накал немых страстей за столом, в кармане его шорт просигналил мобильный.       — Минутку, — обронил он, словно до этого мига шло бурное обсуждение. Достал смартфон, вгляделся в однообразный список вызовов.       Двинув, всего лишь, зрачками, я умудрился сунуть нос в его дела: «Мама», «Лиза», «Катя» — три абонента повторялись, чередовались по-разному, что не сильно удивляло, за три года ведь отшельник не станет вдруг компанейским парнем… Однако среди букв затерялись цифры. Будь там разные незнакомые номера, я бы не придал этому никакого значения: мало ли, спам. Вот только периодически резал глаз один и тот же номер. И неотвеченным вызов от него был впервые.       Почувствовав ли рябь на поверхности озерца моей интуиции, встревожившись ли без чужой помощи, Марк быстро огляделся, будто вознамерился украсть в магазине батончик, неловко слез со стула и удалился в ванную комнату, по пути прикладывая гудящую трубку к уху. Единственное, в чем мы с Катей совпали, — проводили его недоверчиво глазами. С чего вдруг такая секретность?.. Я замер перед размокающими в молоке хлопьями, Катя моему примеру не последовала: беззвучно, словно в шпионском кино, девочка спустилась на пол, на цыпочках допрыгала до двери ванной. Кажется, она даже дышать перестала, чтобы лучше слышать, что происходит по ту сторону, но это мало помогло. Слышимость и без того прекрасная. Марк молчал. Слушал собеседника, практически сразу же взявшего трубку.       — Подслушивать нехорошо, — дернул меня черт сказать вслух.       Катя комично вздрогнула, как пытающийся сбежать из тюрьмы мультперсонаж, попавший в свет прожекторов охраны; стрельнула в меня молниями из прищуренных глаз. В следующую секунду из-за двери послышалось одинокое «Хорошо», Катя понеслась обратно к столу, поняла, что взобраться на слишком высокий для нее барный стул за мгновение не успеет, потому свернула в кухонный закуток и распахнула холодильник. Ювелирная точность! Дверь ванной открылась. Марк спрятал телефон в карман, переступая через порожек.       — Что такое? — спросил он племянницу. — Не наелась, хочешь что-нибудь еще?       — Н-нет… просто… — Заправив непослушный локон за ухо, она захлопнула холодильник и вернула голоску лед: — Все равно ничего вкусного нет. Кто звонил?       Вопрос застал его врасплох, хотя — казалось бы. Он растерялся ровно так же (яблочко от яблони), зачем-то пожал плечами, как если бы понятия не имел, с кем только что разговаривал.       — Не важно. Мне нужно будет отбежать ненадолго.       — Ладно, дай десять минут…       — Нет, я один схожу… куда надо, а ты останешься дома. Выходной все-таки!       Он отходил спиной к спальне, Катя наступала столь же неспешно, уперев руки в боки.       — Ты в магазин?       — Нет…       — Бабушка позвонила? У нее что-то случилось?       — Нет, у нее все прекрасно…       — Лиза? Пусть приедет, мы давно не виделись.       — Слушай, заканчивай, это не Лиза.       — Александра? — ко всеобщему удивлению озвучил я.       — И ты туда же? Представьте себе, у меня могут быть дела с людьми, которых вы не знаете! Я взрослый человек, у меня много знакомых! И вообще, это по работе!       Дверь спальни закрылась, но прежде ударила плохого лжеца по плечу; Катя в растрепанных чувствах сверлила ее взглядом, предательницу.       — И часто он так уходит? — тихо осведомился я, наконец набирая ложку передержанных в молоке хлопьев.       — Не надо со мной разговаривать… — под нос буркнула она, с места так и не двинувшись. Ну да, действительно, с чего я решил, что клиническая подозрительность сблизит нас, второй день знакомых…       Она ждала дядю как ревнивая жена: закинув ногу на ногу, сплетя руки у груди, в тонкие полосы сдавив пухлые кукольные губы. Я был изобретательнее. Медленно ел, тем самым оправдывая свое пребывание здесь. Марк вышел из спальни минут через пять, тепло одетый, прошествовал в прихожую. Катя обиженной болонкой побежала за ним.       — Ты что, оставишь меня с незнакомцем?!       — Мы уже тысячу раз говорили об этом. Все будет хорошо, я совсем ненадолго.       — А чем мне заниматься?!       — Чем захочется. Поваляйся у меня на кровати, поиграй на планшете…       — Не хочу! Там пахнет глупостью!..       — Так, — громыхнул спокойный, но грозный родительский голос. — За речью следи.       Катя прикусила язык, держалась, пока Марк завязывал шнурки, но как только зашуршала куртка, тирада обреченной вырвалась наружу:       — Пока он не приехал, все было в порядке и ты никуда не ходил!       — Ходил. Когда ты была в школе. Закончили разговор. Я скоро вернусь.       Звякнули ключи, закрылась дверь. Ключ нырнул в замочную скважину, но замок не щелкнул: останься Катя дома одна, Марк обязательно бы запер дверь, однако закрывать на ключ еще и меня ему, видимо, показалось излишним.       Катя стояла у тумбочки, разбитая, оскорбленная — терзаемая внутренней бурей настолько яростно, что зеркало, в коем отражался ее профиль, казалось, вот-вот треснет, не выдержав. Яростно развернувшись, она убежала то ли в спальню Марка, как он и предлагал, то ли в свою комнату. Я знал ту же золотую истину, что и Везунчик, поглядывающий из плюшевого дома на лабиринт из закрытых дверей. Лучше не встревать.       Допив остатки сладкого молока через край, я встал из-за пустого, холодного, как и пол, по которому ступал, стола, направился к раковине, чтобы вымыть посуду, как вдруг дверь спальни приоткрылась на десяток сантиметров. В узкий проем высунулись нос Кати и правый глаз. Ниже, словно паучьи лапки, показались друг за дружкой короткие тонкие пальцы.       — Мне нужна помощь… — на удивление медовым голоском произнесла она. Вот так чудо!       — Что нужно сделать?       — Принести из ванной… пластырь, — тихо-тихо ответила она. — Я поцарапалась… Аптечка должна быть в шкафчике под раковиной. Не помню, на какой полке, но глубоко, у задней стенки.       — Хорошо, — кивнул я, оставил миску с ложкой на краю столешницы и поспешил в ванную комнату.       За белыми дверцами скрывался забор из бутылок шампуней и гелей, туалетной воды, ополаскивателей для рта и прочей полезной химии. От количества купленных впрок пузырьков и бутылей двоилось в глазах; чтобы долезть до задней стенки, приходилось вытаскивать стоящие спереди бутылки, ставить их на пол в том же порядке, дабы потом вернуть на место, но сколько бы полок я ни обшарил, ничего даже отдаленно похожего на аптечку или хотя бы на упаковку пластырей я не нашел.       Хлоп! — кашлянула входная дверь. Я остолбенел с пластиковыми пузырьками разноцветных детских духов, зажатыми в охладевших пальцах. Тупой идиот. Тотчас отброшенные пузырьки покатились по полу. Я помчался в прихожую: там было пусто, с вешалки сбежал детский пурпурный пуховик…       Я выскочил из квартиры в чем был, позволил себе лишь обуться. Под тонкой сорочкой и светлыми брюками закипающая от ужаса кровь грела кожу. Марк водит ее в школу за руку, значит, никогда бы не отпустил одну на улицу, тем более без причины, черт знает куда! Я перепрыгивал через три-пять ступеней, цепляясь за покоцанные перила. Вырвался из подъезда на мороз, точь-в-точь вольная птица, измучившаяся в тесной клетке. Во дворе — никого. Проклятье!.. Задыхаясь по вине сжавшегося в кровавый ком сердца, я бежал по неровному асфальту: со двора через арку на улицу. Пар вырывался изо рта, холод обжигал пальцы, шею, лицо, работающие на износ легкие. Распахнутыми до предела глазами я оглядывал прохожих, косящихся на меня как на сумасшедшего — и понятно, в такой-то одежке! Слева в десятке метров меж темных длинных пальто и заляпанных весенней грязью брюк мелькнул пурпурный лепесток.       — КАТЯ! — гаркнул я на всю улицу. Ближайшие прохожие шарахнулись в сторону, дальние обернулись, как и беглянка.       Нерасчесанные волосы покрывали плечи, на лице застыл чистый страх. Было ясно без слов: Катя не продумала все, когда поддалась эмоциям, но сдаться сейчас означало получить заслуженный нагоняй от Марка, ведь умолчать о произошедшем я, вредный, даже злой чужой дядька, ни в коем случае не решу. А потому, поглупев от адреналина, Катя заторопилась вперед, юркой мышью ныряла между прохожими в самоуверенной попытке от меня скрыться, словно одно это избавит ее от всех проблем.       — Катя, стой!       Я стремительно нагонял ее, поймал бы секунд за пять, если б не как назло тормозящие прямо передо мной люди, коих приходилось расталкивать. Осознав, что бежать быстрее меня не получится, Катя поддалась еще более обреченной идее: кое-как перелезла через ограду-недомерка и вышла на проезжую часть. Впервые в жизни я понял — прочувствовал! — значение слов «Душа ушла в пятки»… Я перемахнул через ограду; Катя пересекала ближайшую полосу, упорно не видя серебристую легковуху, похоже, и не думающую тормозить… Будь я героем кино, у меня бы получилось выхватить ребенка из-под колес в последнюю секунду, толпа бы рукоплескала, спасенное дитя обнимало бы меня за шею с благодарностью, робело бы от испуга… Но реальная жизнь, увы, устроена иначе.       Я понятия не имел, как нужно действовать, когда кому-то каждую косточку вот-вот должна переломать движущаяся на огромной скорости тонна металла… Засигналил гудок, завизжали шины! Я схватил вросшую в землю от ужаса Катю за капюшон, отшвырнул беглянку в сторону тротуара — придал себе сил разворотом, отбросившим меня прямо на капот по-прежнему тормозящей машины. Удар, какой переживать ранее мне не доводилось, пришелся на правую руку и бок; шея вовремя задеревенела — и только поэтому висок избежал рандеву с лобовухой, на которую все мое тело подбросило. Стекло хрустнуло, мои кости тоже, по крайней мере в тот миг я готов был в этом поклясться… Авто, наконец, остановилось. Я скатился обратно на капот, с него съехал на асфальт, приглушенно вскрикнув. Ушибленную руку я не чувствовал вовсе, неосознанно прижимал ее к телу, точно раненая бродяжка больную лапу. Я не думал о себе, первым делом, приподнявшись, нашел взглядом Катю.       В результате моего геройского поступка она оказалась на четвереньках у самой оградки. Отняла ладошки от бордюра: в яркие, уже кровоточащие ссадины примешалась грязь с дороги. Пуховик на боку продрался, как из плюшевой игрушки показалась белоснежная набивка. Спасатель хренов…       Я и правда был похож на дворнягу: замерзший, сбитый, вдобавок еще и обруганный высунувшимся из машины водителем. Я бы принял на себя вину как выбежавший на дорогу, но этот гад слишком поздно среагировал на сделавшую то же Катю, хотя пуховик такой расцветки можно заметить и с дальнего конца квартала. Шум в ушах перекрывал громкий мат, заплевывавший мне спину, и без того грязную, серую после валяния на асфальте.       Игнорирующий водителя, прохожих, смотрящих и даже снимающих нас на телефоны, я ломанно брел к тротуару, по пути зацепил Катю за воротник здоровой рукой, рывком поднял девчонку на ноги и потащил за собой, словно непослушную собаку за поводок. Катя мужалась до арки, в ее тени разрыдалась, и ее действительно звериные завывания эхом разнеслись по подворотне, а дальше — по двору и лестничной клетке.       — Я тебя ненавижу!.. — размазывала она кулаками грязь по мокрому лицу. — Это все из-за тебя!.. Я бы догнала Марка и все узнала… А ты напугал, закричал — и вот что случилось!..       — Меня ненавидишь, — слабо прокряхтел я, взбираясь по лестнице, — это я понимаю… А Марка тоже ненавидишь?       — С чего вдруг?!.. Глупости городишь!..       — Значит, от любви большой решила порадовать его, сбежав? Он трясется над тобой, как будто ты хрустальная. Как думаешь, порадовался бы, узнав, что ты без спросу из дома ушла, потерялась бы еще. Да ты же нихрена не знаешь, куда он пошел. Дура, — добавила боль в моем боку.       — Кто обзывается… тот так и называется…       Я втолкнул ее в квартиру, где нас встретил не на шутку встревоженный пес. Только в тепле я ощутил, насколько ж сильно замерз. Всего трясло, и не понять, от пережитых волнений, холода или краш-теста собственных костей. Поочередно наступив себе на ноги, я разулся. Катя продолжала рыдать, держа израненные руки перед собой; она не могла снять ни куртку, ни обувь. Как будто я мог… Но снял, худо-бедно помог ей раздеться.       — Где аптечка? — каменно высек я, хромая прочь из прихожей. Катя потопала за мной, глотая сопли.       — На к-кухне… в вер…хнем шкафу-у-у…       Чем ближе я подходил к столу, тем отчетливее комками, как слипшийся снег, из горла моего вылетали смешки. Будь Катя взрослее, я б спросил ее, не видит ли она в сложившейся ситуации иронию. Аптечка, черт ее дери… Дотянуться до верхнего шкафчика — то еще испытание для человека, буквально только что сбитого машиной, и мне пришлось его преодолеть дважды, ведь Катя не была точна.       — Мы сохраним это в секрете, — сказал я, громко стукнув пластиковой прозрачной аптечкой о барную стойку.       — П-п-почему?.. — вытерла она рукавом мокрый нос.       — Потому что я недосмотрел за тобой, мой просчет…       …потому что он с ума сойдет, если узнает, что ты могла пострадать. Да и сама ты, дуреха, опять обревешься…       — …Давай сюда свои руки. Сейчас будет больно.