Совсем не мечта!

      Раньше я бы назвал улицы города затопленными грязью, сейчас — предвещающими приход долгожданной весны. Весны заспавшейся, опаздывающей, «растрепы», но лучше поздно, чем никогда, ведь за ней (я впервые за три года был в этом уверен) заявится нежное лето. Под подошвами кроссовок чавкал суп из талого льда и песка. Куда ни глянь, везде были лужи, и чем меньше прохожих тревожило их, тем чаще в глаза бросались зеркала, отражающие светло-серое небо, — точь-в-точь дыры в пространстве, чрез кои слишком легко можно провалиться в перину тесно жмущихся друг к другу облаков. Привыкшее к теплу в автобусе тело покрылось мурашками под пуховиком, однако широкие спешные шаги разгоняли и подогревали кровь.       Я ощущал себя главным героем триллера. Отвратное чувство. Как можно незаметнее я оглядывался по сторонам, чаще — через зеркальные витрины или стоя у остановившего пешеходов противным пиликаньем светофора, как бы от скуки. Если б я заметил «хвост», то должен был бы зайти в ближайший узкоспециализированный магазин, притвориться, что проделал такой длинный путь только для того, чтобы посетить это место, а после — вернуться домой. Но сколько бы я ни вглядывался в мелькающие близко и на отдалении угрюмые лица, все это были новые люди, случайные встречные, направляющиеся по своим делам и глубоко плевавшие на незнакомца с прижатым к сердцу тяжелым желтым конвертом…       Проследовав по очередному пешеходному переходу — со счета уж сбился, — я свернул в типичный средненький дворик, таящийся за низкой квадратной аркой. Он был не маленьким — и не просторным; не ухоженным, но и не закиданным мусором; дома грели на блеклом весеннем солнце желтые потрескавшиеся стены да ржавые наружные подоконники, однако нигде не торчали кирпичи, не обвалились дождевые трубы. Дорога ненамеренно создавала два крутых холма, меж которых воду с бычками жадно засасывал единственный люк. Под припаркованными впритык к подъездам автомобилями досыпали бродячие кошки, активно подкармливаемые жильцами. Ветер ленился прикладывать усилия, чтобы попасть в этот пятиэтажный колодец, так что просто проносился мимо, холодя металл грязных крыш. Здесь было тихо, спокойно, прохладно, свежо, а с каждым вдохом в кровь вместе с кислородом проникала атмосфера дождливого города.       Даже помня, что на виртуальной карте во время проверки названного адреса я видел именно эту арку и этот двор, пусть и только с улицы, я все равно засомневался, туда ли пришел. Запищал домофон где-то справа. Боясь выглядеть подозрительно, я достал телефон, уткнулся в него, проверил неизменный ноль новых сообщений; тяжелая, словно сделанная не из металла, а из чистого скрежета дверь распахнулась, и в узенький проход меж двух иномарок вышел высокий мужчина в черном пуховике. Побритую налысо голову грела тонкая черная шапка. От ушей к подбородку раскинулось серое поле длинной щетины. Я узнал холодные, почти неживые глаза, восковой желтый нос, будто созданный из рассеченной мечом надвое по диагонали свечи. Я сунул телефон обратно, расстегнул куртку и из глубокого внутреннего кармана достал принесенный конверт. Протянул его сразу, желая как можно скорее завершить нашу встречу, но тот, чьего появления я ждал, конверт, приняв, не спрятал: с потяжелевшим от множества дум взглядом он держал конверт перед собой, сгущая воздух вокруг и создавая невидимую преграду, мешающую мне вновь раствориться в потоке пешеходов.       — Как… все? — неопределенно поинтересовался он, и его тихий голос захватило в объятия эхо.       — Все в порядке, — бесчувственно высек я. — Ты в этом доме живешь?       — Нет. Зашел в парадную, когда дверь открылась, чтобы не стоять на виду…       — Ясно, — выдохнул я пар и сделал спиной назад шаг. — Ну… пока…       — Стой. — Он ухватил меня за рукав, тотчас отпустил, как если бы забылся и приблизился к прокаженному. — Да ладно тебе. Расскажи мне хоть что-нибудь.       — В конверте, помимо прочего, есть письмо от мамы: она освещает события минувших недель самым подробнейшим образом, так что в изоляции от семьи не останешься.       — Ах так, — презрительно кивнул он, — значит, даже такую мелочь не можешь для меня сделать?       — М-мелочь?! — зашипел я котом, коему дверью хвост прищемили. — Да я… Я рискую, каждый раз приходя к тебе на встречу. Рискую за решетку загреметь, ведь у нас сажают и за меньшее! Я превращаюсь в параноика: мне постоянно мерещится, что кто-то следит за мной, преследует, подбирается, как акула, в толпе! — потому что ты, бл*ть, сделал то, что сделал!..       Словесный укол в так и не сумевшую зарасти рану Вэл принял с обесценивающим цыканьем, за которым клокотало даже не раздражение — целая злость. Вновь схватив меня у локтя, он приблизился к самому носу и заговорил уже шепотом, словно нас обступили незримые слушатели.       — Люди не всегда осознают, что делают. Я читал. Это… аффект. В таком состоянии человек себя не контролирует!..       — Аффект — это быстрее мысли нож со стола схватить и пырнуть стоящего рядом, — процедил я сквозь сжатые зубы, — а не выслеживать кого-то, как добычу, часами да при сообщниках в авто.       Не успел я договорить, он отпустил мою руку, толкнул меня в грудь, сам попятился на пару шагов.       — Отлично! И что теперь? Выкинешь меня, как ненужный мусор? Бросишь члена своей семьи?       …Уж кто бы говорил…       — Нет, — хмуро ответил я, одернув одежду. — Но я делаю это не ради тебя. Ради мамы. Ради Кати: чтоб ты даже не вздумал к ней приближаться, пока не решишь проблемы с законом. Ради того доброго и веселого Валика, с которым я играл в детстве.       Озвученным я явно его оскорбил. Челюсти двигались из стороны в сторону — Вэл перемалывал слова, то ли превращая лишние в порошок, то ли натачивая единственное, что пришло на ум:       — Не читай мне нотации. Для Кати куда опаснее такой, как ты, чем ее собственный отец…       — О, «такой, как я»? — скривила мое лицо гримаса тотальной усталости. — Действительно. «Какой кошмар — «дядя-гей». Она ведь может заразиться от меня любовью к мужчинам. Где это видано! — чтобы девушка желала отношений с противоположным полом; фу, какой разврат». Да даже если бы твоя безумная теория и имела хоть какое-то отношение к жизни, то случилось бы — это. И больше ничего. Спасибо за очередную увлекательную семейную беседу. Отправлюсь наслаждаться каждым днем месяца, в течение которого я больше тебя не увижу, не услышу.       Я не дал ему и шанса швырнуться грязью мне вслед: развернулся и пошел прочь со двора. Едва я покинул тень арки, пыльное одеяло над городом порвалось, в прореху хлынул неуверенный солнечный свет, по-прежнему холодный, пустой, как иллюзия, но все же радующий глаз. На душе было, увы, неспокойно, пока уворачивался от людей; пока ехал в автобусе; пока преодолевал путь от остановки до уже родного двора — на налившихся свинцом ногах, с распухшей от ветра головой и саднящими цыпками на костяшках. Радовало с каждым шагом все больше одно: дома неизменно порядок, тепло и свет, люди и пес, что искренне ждут меня…       Ключ протиснулся в замочную скважину ласково, однако поворачиваться наотрез отказался. Чертов рефлекс. Впервые за долгое время я не запер квартиру, покинув ее.       В прихожей меня встретил Везунчик. Отрешенно помахивая хвостом, он точно бы был совершенно сбит с толку: рад именно мне — или просто тому, что порог этого дома не переступил очередной незнакомец? Выбивающиеся из привычности дни надолго лишают беднягу покоя! Совсем как меня.       — Я дома, — выкрикнул я Тишине, украдкой выглянувшей из-за дивана.       Недолго ее глаза буравили меня: дверь кабинета открылась, невидимая хозяйка квартиры шмыгнула во тьму под диваном, а на кухню вышла понурая Катя и не менее пасмурный Антон. Везунчик обронил глубокий вздох, поспешил укрыться под плюшевой крышей, предчувствуя бурю. Мне сразу не понравился воздух, который покинул кабинет вместе со сквозняком. Медицинские, спиртовые нотки. Антон был в другой рубашке: с чего бы сменил ее, пока меня не было?.. У Кати на голове красовались перекошенные хвосты, какие сама она себе никогда бы не сделала; сие творение явно было рук человека, не имевшего дело с длинными волосами не то что людей, даже кукол. Сомнительно допущение, что Катя просто так попросила Антона завязать ей хвосты, — и поза племянницы лишь подкидывала хворост в костер моей подозрительности. Смотрела она на меня исподлобья, руки пряча за спиной. Рубашка… Руки… Она что, испачкала одежду Антона чем-то таким, что даже с рук не смывается?..       — Покажи, — строго повелел я, остановившись перед Катей. Краем глаза я заметил, как Антон разомкнул губы: хотел что-то сказать, но (Кате на беду) не придумал, как можно отвести огонь. Похвально, конечно, и все же. — Руки. Давай.       Я готовился морально ругать ее. Терпеть не могу быть злодеем под давлением жалобных детских очей, из которых по чуть-чуть начинают брызгать слезы… Катя протянула ручонки вперед, ладонями вверх. В миг формирования полноценной мысли я успел увидеть на ее коже кетчуп, красные чернила, варенье, но вот болезненным разрядом сковало все мышцы: подушечки ее ладоней и пальцев покрывала корка свернувшейся крови…       — Господи, какого черта случилось?! — Я рухнул перед девочкой на колени, чтобы ближе рассмотреть ее раны, как если бы это ускорило предстоящее мучительное выздоровление.       Катя бросила на горе-няньку озадаченный взгляд, и Антон ответил вместо нее:       — Мы подрались. Она выиграла.       — Вот когда-когда, а сейчас не время шутить! Что произошло?!       — Мы пошли гулять с Везунчиком, и я упала, — без единой интонации поведала Катя.       — Зачем?!       — Падают обычно без причины, — столь же каменно высек Антон. Он сунул руки к подмышкам. Вдруг то ли подавился, то ли закряхтел — и медленно убрал руки подальше от боков.       — «Зачем выгуливать пса пошли?», а не «Зачем упала?»! Я же велел сидеть дома! Г-господи… — Весь запал я, похоже, оставил в далеком-далеком дворе, так что, сменив гнев на коктейль из слабости и головной боли, попытался вспомнить, где хранится аптечка. — Вы хоть раны обработали?..       — Да.       — Ну хоть что-то…       Катя поджала губы, скосив их на одну сторону. Многозначительно сделала брови домиком, вперилась взглядом в диван.       — Я теперь в школу ходить не буду? — наконец выпалила она с нескрываемой радостью.       — Это еще почему?       — У меня пальцы не сгибаются, больно. Я не смогу писать.       — Принесешь с собой планшет и будешь печатать.       — Все равно будет больно!       — Возьмешь стилус в рот.       Катя надулась, как рыба-шар, а я поспешил к холодильнику, только б не попасть под цунами затапливающей сердце жалости. Но эта хворь была сродни радиации: не спрячешься нигде…       — На физкультуру записку тебе, так и быть, напишу… — буркнул я двум помидорам на полке, жмущимся друг к другу от холода.       Скромная взятка Катю вполне удовлетворила. Выставив руки перед собой, словно зомби из клипа Майкла Джексона, она удалилась в мою спальню, упала спиной на мягкую постель и уничтожающим барабанные перепонки криком заказала яичницу с жаренным хлебом. Антон тоже ушел — в отведенную ему комнату, разве что сперва помялся немного, видимо, борясь с вопросом, не дающим покоя. Что ж, наверное, «к счастью» он его победил. Отзывчивый, пусть и скрывающий это, Антон наверняка терзается чувством вины… А я пока слишком обеспокоен случившимся, чтобы правдоподобно сыграть «Ты ни в чем не виноват!» Ну просил же при нем Катю остаться дома…