Совсем не мечта!

      Я отвоевал драгоценную флешку и был поистине счастлив, словно раздобыл ключ от двери к прошлому, которое искренне хотел бы вернуть; но побыть наедине с любимым человеком, застрявшим во временной ловушке трехгодовой давности, сейчас не мог — дела не ждали. Кабинет, не изменившийся за минувшие годы ничуть, я прибрал как мог, диван застелил постельным бельем, благоухающим цветочным стиральным порошком, накрыл покрывалом. Зачем-то даже создал гостевой аккаунт на компьютере, будто хозяин маленькой гостиницы, предоставляющий постояльцам больше, чем просто Wi-Fi.       Вернувшись, я нашел Антона там же, где видел его, гоняясь в спальню, к шкафу, за постельным комплектом, — на полу рядом с дремлющим Везунчиком. По-прежнему незнакомец, просто приглянувшийся псу, непутево почесывал сопящую собаку за ухом, отчего задняя лапа Везунчика подергивалась: хотелось почесать как следует место, постоянно раздражаемое неумелой лаской, почти щекоткой. Чемодан стоял на том же месте, где я его оставил, затащив «блудного сына» в квартиру; с довольно наглой невозмутимостью, точно это мои пожитки, я вновь взял чужой багаж и поднес к дверям кабинета — только тогда окликнул Антона, как если бы в ином случае он мог схватить чемодан и выбежать вон из квартиры.       — Пойдем, я приготовил для тебя комнату.       «Комната» звучало слишком громко, и я понял это, войдя в прибранный кабинет вместе с «постояльцем». Полки шкафов неизменно были уставлены книгами (разве что похабные комиксы переселились на самый верх, где до них, даже взобравшись на стул, не смогла бы дотянуться Катя), так что разложить свои вещи или, банально, оставить одежду гость моего дома не мог. В его распоряжении были застеленный диван, письменный стол, бóльшую часть которого занимал монитор с клавиатурой и мышью, да компьютерное кресло. Отличные условия для снятой на часок лютым интровертом комнатки компьютерного клуба, но никак не для временной спальни. Временной?.. Сглотнув от тяжести последней мысли, я поперхнулся, кратко откашлялся в кулак:       — Это… эгхем… Тут, понятное дело, многого не хватает — тумбочки, например, — но ты скажи, будем решать проблему, когда она…       — Спасибо, — тихо прервал он мои стыдливые оправдания. — Признаться, это больше, чем то, на что я рассчитывал.       — А на что…? — вопросительно умолк я.       — Оказаться перед захлопнувшейся дверью.       По его блуждающему по комнате взгляду я в тот же миг понял: Антона навещали призраки прошлого. Они проходились невидимыми пальцами по корешкам прочитанных здесь когда-то книг, любовно гладили обивку диванных подушек, едва ли помнящих вес обоих тел… шумно и голодно вдыхали воздух, заполненный мельчайшими частицами пыли, кои танцуют на тропах солнечных лучей, и наполняли легкие далеким, практически уже угасшим эхом сдвоенного глубокого частого дыхания…       — Располагайся! — вспорол я гудящую тишину, как ножом подушку, и закрыл дверь в кабинет с обратной стороны.       Везунчик смотрел на меня с полнейшим непониманием. Мой испуг заражал тревогой и его через большие грустные глаза, похожие на два черных зеркальца. Пес зашуршал, запрятался глубже в плюшевой конуре…       У меня такой не было.       Была кухня.       Пора варить для Кати суп…

***

      Сидя в фойе школы, окруженный громкими голосами детей и подростков да страшным шумом застегивающихся молний верхней одежды и рюкзаков, через сетчатую решетку гардероба я видел, как Катя весьма агрессивно завязывает шнурки, следом зашвыривает сменку в мешок. Обычно она одевается рядом, вынеся вещи из гардероба, но сегодня то ли не хочет спровоцировать лишнюю ссору, то ли специально стремится меня разозлить… Наконец, насупленная, она вышла к расписанию, под которым я сидел, давя затылком на стекло, защищающее его от тычков грязных пальцев. Громоздкий рюкзак висел на хрупком плече; поднявшись, я взялся за его ручку, чтобы как всегда понести нелегкую для хозяйки учебников ношу, однако племянница не спешила рюкзак отдавать.       — Он еще там, да?.. — угрюмо спросила она.       — Да — и в этом нет ничего плохого.       Но, увы, прошли те годы, когда подобная фраза из моих уст не вызывала у ребенка сомнений. Круто повернувшись, Катя направилась к внутренней, тяжело открывающейся деревянной двери; ручка уплывшего рюкзака выскользнула из моих пальцев.       — Сама понесу…       Всю дорогу вместо привычных теплых обсуждений прошедшей половины дня — мы молчали. Несмотря на заметную разницу в длине ног и, соответственно, шага, Катя все равно умудрялась идти впереди меня, практически бежать, лишь бы не поравняться с человеком, отмахнувшимся от ее продиктованных искренней заботой предостережений.       К сожалению, дома ее настроение не улучшилось, совсем наоборот. Оба, мы оказались застигнуты врасплох стоящим у плиты Антоном. На сковороде шкварчал бледный толстый, совсем не «русский» блин; его румяные братья впятером заняли блюдо на краю стола. Вокруг не было ни соринки, ни пылинки муки: повар мыл дочиста любую вещь, которую без спроса брал из ящиков и шкафчиков, словно минутой позже вымытая ложка могла вывести из себя всех присутствующих — и на этом совместное проживание подошло бы к концу.       Катя, фыркнув еще в прихожей, скинула обувь, бросила на пол рюкзак и возмущенно прошествовала в ванную; прежде чем она прошла постового-Везунчика, я успел сдернуть с нее куртку — Катя качнулась, но профессионально доиграла лютое непринятие до порога ванной комнаты. Этой чертой характера она в своего отца…       — С возвращением, — поприветствовали меня, моющего руки под кухонным краном. — Надеюсь, не разозлишься: я тут похозяйничал немного… Не придумал способа лучше выразить признательность за гостеприимство…       — Выглядит действительно здорово, спасибо.       Он слабо улыбнулся, потупил над сковородкой взор, как и я — над закручивающимся в мини-воронку потоком вокруг стока. На фоне шума не такой уж мощной струи воды наш обмен любезностями звучал совершенно безжизненно, будто проявлять эмоции явно в разговоре друг с другом нам мешал строгий этикет. Мы общались невыразительно, негромко, точно боялись вспугнуть лесного зверька, недоверчиво относящего к человеку.       Кстати, о недоверчивых зверях… Катя умудрилась хлопнуть дверью ванной, даже открывая ее: нажала на ручку в неподходящий момент, так что выдвинувший замок загрохотал от удара.       — Как переоденешься, сразу выходи есть суп, — крикнул я вдогонку, пока она не скрылась за стеной моей спальни.       — Я съем его без удовольствия! — захлопнулась дверь. А несколько секунд погодя — еще одна, глухо, уже в третью комнату.       Не то чтобы мне было стыдно за ее поведение: мне было стыдно из-за того, что Антону могло быть стыдно из-за ее поведения, — сложная цепочка, заключающаяся в мнительности, помноженной на хорошие манеры. Ну а уж когда я сунулся к плите с кастрюлькой остывшего супа, общая для нас неловкость стала окончательно очевидна. Антон потеснился в сторонку, потерявший, казалось, единственное место, которое он сумел с таким трудом найти для себя в этом доме, отторгающем его как неподходящий донорский орган, нечто чужеродное и ненужное.       — Прости, я только газ включу, — пробормотал я, взглянув на смотрящего в пол Антона.       — Да ничего, я уже, думаю, все… — нехотя оставил он свое место и, обойдя барную стойку, добавил: — Выключи конфорку через пару минут — блин будет готов.       — Мы обязательно с радостью попробуем то, что ты сделал. Только сначала Катя пообедает основательно.       Это прозвучало жалко, в некоторой мере унижающе для Антона, и он, кривовато улыбнувшись из вежливости, ушел в отведенную ему комнату; сначала хотел свернуть к дивану, чтобы побыть между мной и сопящим, как медведь в берлоге, Везунчиком, — туловище дернулось вбок, но ноги унесли его за дверь кабинета. Сокрушаясь, я склонился над столешницей, уперся в нее обеими ладонями. Он так изменился… Раньше был напористым, не побоюсь этого слова, наглым, взрывным, как петарда. Сейчас же точно по минному полю бредет, боится лишний раз дернуться… Что именно вытащило наружу ту хрупкую душу, кою ранее изо всех сил защищали шипы ядовитого характера? Тот ужасный школьный случай?.. Три года одиночества?.. Наверное, все вместе…       Сказать, что остаток дня прошел плохо, — ничего не сказать. «Чудовищно» — уже ближе к моей субъективной реальности. Когда Катя вернулась на кухню, суп съела влет, но тарелку с парой блинов демонстративно отодвинула. Моя попытка объяснить ей, что это не подношение врага с целью запутать ее и втереться в доверие, провалилась с треском. Терпение иссякло, и я заставил ребенка вместо отдыха после школы корпеть над домашним заданием. Позитивного настроя Кате это, понятное дело, не прибавило, и, бурча над тетрадями, она выводила цифры и буквы максимально уродливо, зная, какую необъяснимую родительскую боль мне приносит неопрятное ведение тетрадок. Через полчаса такой каторги, после выполнения упражнений по английскому, который в исполнении вредничающей Кати звучал как работа наждачкой по гальке, я истратил силы, необходимые для поддержания диктаторского режима, и позволил племяннице воссоединиться с интернетом на диване.       Я боялся, что ее поведение ударит по самочувствию Антона; будто заправский интриган, даже подумывать съесть Катину пару блинов, чтобы обставить все так, будто она это сделала и на малюсенькую кроху смягчилась. Однако такой нелепый обман обязательно всплыл бы. Как и вообще любая ложь. Так что переложив три блина с блюда на тарелку, а также прихватив с собой сметану, сгущенку и шоколадный соус, я локтем раза с десятого открыл грохочущую из-за моих попыток дверь в кабинет и переступил порог.       Антон сидел на диване с книгой в руках, глядел на меня удивленно (особенно после барабанной дроби, которую сыграла дверная ручка под моим локтем). Я открыл рот, решив сказать: «Вот, прихватил все — не знаю, что ты теперь любишь!» — и мгновенно захлопнул его, ведь даже в мыслях это прозвучало как сознательное увеличение и без того мучительной дистанции. Одного краткого взгляда ему хватило для того, чтобы подсчитать блины и понять, что я делил их не на три, а в половину.       — Не обращай внимание, — поморщился я, располагая все принесенное на письменном столе. — У нее трудный возраст…       — Я понимаю ее, — ответил Антон и захлопнул книгу — громко, выплеснув лишь долю накопившегося раздражения от несостыковки реальности и мечтаний. — Заявляется неизвестно кто, перетягивает одеяло заботы ее ближайшего человека на себя — от подобной наглости я бы тоже рассвирепел, как и от бессилия, невозможности поделать с этим хоть что-нибудь.       Я печально поджал губы: он понимает Катю на удивление хорошо для человека, который с первого взгляда стал ей почти что врагом. Жуя внутреннюю выстилку рта, я не знал, что сказать; он не знал, что добавить; так что я обронил напоследок «Приятного аппетита! Еще раз спасибо, было очень вкусно…» и вышел из комнаты. Рядом с ним я чувствовал себя тем глупым нерешительным мальчишкой, каким был во времена совместного проживания с братом, его игр с Лексом и моих никудышных попыток быть сколько-нибудь причастным к чужому веселью. К компании, жить без которой я вполне научился — и все же хотел… Допустив, что барахтаюсь в этой смеси из досады и сожалений не один в данную минуту, я ощутил приятное тепло в груди, поднимающееся к горлу и растягивающее губы в легкой, едва заметной улыбке…

***

      Когда ночь наконец-таки накрыла наш дом, подоткнула тьму, как одеяло, возле каждого окна, я без сил рухнул спиной на кровать, раскинув руки. Матрас пружинисто приободрил; отсутствие света впиталось в роговицу, и я различил молочный лед спящих на потолке ламп. Вокруг было тихо. Даже машины за окном не шипели, смешивая шинами остатки снега с затопившей все грязью. Катя давно уже спала в своей комнате, Везунчик в плюшевом доме вылизывал замерзшие на прогулке яйца, а что делал наш гость… Надеюсь, он спит, а то в ином случае ему так же тяжко, как и мне… Тяжко буквально — плита не давала легким раскрыться; каждый вдох становился похож на борьбу с каким-то изощренным тренажером для мышц груди: «Хочешь дышать? Работай». Набитая кирпичными осколками голова была не легче. Чтобы не продавить подушку аж до пола сквозь текстуры кровати и чтобы разгрузиться хоть чуть-чуть, я взял с тумбочки ноутбук, бережно впихнул в «гнездо» флешку.       От меланхоличного мигания ее огонька — красной звездочки, летящей с небес прямо в руки, — меж ребер просачивался свежий воздух, могучий настолько, что сдвигал плиту, создавал воздушную подушку между ней и помявшимся сердцем. За пару секунд я пролистал список видеопосланий, осознал, что забыл, на каком остановился, так что решил заглянуть-таки в папку «Без названия», скромно поджидающую меня в самом конце. Моим уставшим глазам предстали такие же невзрачные на первый взгляд ролики, разве что было их здесь значительно меньше, пусть и больше десятка. Первый файл был создан через два месяца после нашего с Антоном расставания. В основном фолдере я зашел по временной шкале его жизни куда дальше, а потому тотчас запустил видео, желая дополучить те крупицы родной (хоть и не моей) реальности, которыми могу довольствоваться в сухом остатке. Вовремя спохватился: вытащил из ящика наушники, вставил в уши, присоединил к ноутбуку, но ничего не пропустил, так как появившийся на экране мой Антон молчал. Посреди ровно той же темноты, что заполняла мою спальню, он — в клетчатой темно-синей пижаме — присел на край своей постели. Подбородок был прижат к ключицам, потому челка закрывала глаза, пристыженно опущенные, как мне показалось. Плечи были напряжены, все тело — зажато, пальцы вцепились в одеяло, словно без этого Антона затянуло бы в открывшуюся под потолком черную дыру.       — Я… — проникновенно произнес он, и наушники передали его голос чисто, глубоко, будто он сидел прямо передо мной: руку протяни — и сможешь коснуться островатого колена, прикрытого тонкой клетчатой тканью. — У меня не получается иначе… Только концентрируясь на тебе, я не вспоминаю о том, что… о том… — содрогнувшись, повторил он с совсем иной интонацией. — Фантазии уже не спасают — я чувствую их искусственность и истощен… Но сейчас все по правде… — Антон поднял мерцающие из-за света монитора глаза — посмотрел на меня сквозь само время. До мурашек… — Сколько бы лет ни прошло с моего «сегодня», ты смотришь эту запись в свое личное «сейчас», видишь и слышишь меня. Ты… — прошептал он облегченно, и прежде чем я успел собрать услышанное воедино, чтобы понять в полной мере, о чем Антон говорил, он оторвался от одеяла на секунду и медленно спустил пижамные штаны до сведенных вместе колен.       Вытаращившись от удивления, я испуганно обернулся; дернул головой слишком резко, и правый наушник вывалился по вине натянувшегося, как струна, проводка. В спальне я по-прежнему был один, дверь в третью комнату была закрыта. Однако вздохнуть с облегчением я не мог. Когда живешь с ребенком, а замков на внутренних дверях квартиры нет, не считая ванной, ты лишаешься свободы без оглядки делать все что вздумается. В любую минуту, захотев в туалет, Катя выйдет из своей спальни в мою, служащую для нее при такой планировке «проходным двором». Я привык уединяться в ванной комнате, но не с громоздким ноутбуком, а с телефоном — порнотекой, помещающейся в карман. Нет ничего странного в наши дни в том, чтобы идти в туалет с мобильным; ноутбук же вызовет кучу вопросов у ребенка и, что хуже, один жирнющий ответ у любого взрослого, заставшего тебя в пути… И все-таки где-то глубоко внутри я отдавал себе отчет в том, что это все — отговорки. Антон, мой Антон из прошлого, в спальне, и если я не буду в своей, точно бы соединенной с его личной комнатой, сливающейся в одну, занятую двумя кроватями, меж которых — узенькая полоса пола и никаких чудовищных трех лет!.. жалкие остатки связи между нами двумя растворятся, не останется ничего, способного перебить горечь столь долгой разлуки…       …потому я не стал вставлять правый наушник обратно в надежде вовремя услышать Катины шаги и среагировать быстрее открывающейся двери.       …потому, лежа на боку, спиной к бельевому шкафу, накрыл спину и поставленное парусом колено одеялом, создав таким образом ширму.       …потому сделал выбор впервые в пользу собственных «хочу».       Антон принял зеркальную позу (разве что ноги его были все так же прижаты друг к другу), отчего граница экрана превратилась в ничто: я видел его лежащим на соседней кровати. Обоюдное желание оказаться в этот момент рядом друг с другом притягивало мебель — и только тумбочка не давала матрасам сомкнуться, сдвинуться в единую огромную постель. Свет монитора мягко укрывал его узкие бледные бедра. Сжатые в тугое кольцо тонкие пальцы согревали вставший член, скрывали головку крайней плотью и оголяли вновь и вновь, быстрее, требовательнее с каждой минутой. Свободной ладонью Антон мял подушку под своей щекой, несомкнутыми губами беззвучно наполнял воздух — я прочел — моим именем, мешающим провалиться в травматичные, еще слишком свежие воспоминания о слабости, унижениях и боли… Он не отводил затуманенного похотью взора от глазка встроенной камеры, как и я не мог оторваться от экрана, вслепую под сердечную дробь пытаясь хоть немного приспустить штаны, под коими все сильнее набухал член. Чуть не лишившись стены из одеяла, я смог дотянуться до, к счастью, незадвинутого ящика прикроватной тумбочки и достать из него согревающий лубрикант. Крупная тягучая прозрачная капля оторвалась от мелкого тюбика и приземлилась на подушечки правой ладони, тут же растеревшей вязкую смазку по головке и немного по стволу. Легкий сквозняк от микропроветривания послужил бензином, выплеснутым в костер: тепло объяло член, благодаря всколыхнувшейся чувствительности первое же движение тесного кулака я сопроводил спертым выдохом сквозь сжатые зубы. Антон дрочил, не спускаясь рукой к мягким светлым лобковым волосам, сквозь кожу активно стимулируя венчик, и я подстраивался под его движения; разрывался между двумя наичудеснейшими фантазиями: о том, как я заставляю нарастающее удовольствие вспыхивать в его голове столь же отчетливо, сколь пошлый стыд горит на его щеках в эти минуты! — и о том, как его рука, а не моя, высекает тихие влажные звуки, стремительно скользя по члену вверх-вниз…       В отличие от рядового случайного порно, видео Антона дарило мне в первую очередь счастье — яркой иллюзией воссоединения с тем, кого я и спустя десяток лет буду так же нездорово, совершенно маниакально любить… Единожды мне пришлось перемотать слишком непродолжительный ролик обратно на середину, чтобы хотя бы во второй раз финишировать вместе. Изображение на экране потухло; я в растрепанных чувствах криво улыбнулся забрызганной спермой футболке, точь-в-точь неловко извинился и перед собой, и перед комнатой, где потерял право мастурбировать давным-давно. И перед тем, моим Антоном… Он не выглядел счастливым, совсем наоборот. Я чувствовал все сказанное им, пропитывался услышанным интуитивно, но пока не мог осилить мозгом. Любимый голос звучал в голове на повторе, пока я, сняв футболку да вытерев о нее руку, комкал ее, дабы спрятать от любопытных глаз следы семени; пока выключал ноутбук и возвращал в ящик наушники, лубрикант; пока на цыпочках крался в ванную: замаранную одежду сунул в корзину для белья — и поглубже, у раковины привел себя в порядок. Зацикленный на одной и той же мысленной аудиозаписи, я слышал ее гулкие рикошеты от холодного кафеля. Капли срывались с потемневших волос, намоченных при умывании ледяной водой — чтобы прийти в чувства, остыть. Но не удавалось. Я хотел понять, что происходило с Антоном в ту ночь, о чем именно он говорил, и нашел единственный возможный источник истины. Как был, с голым торсом, покинув ванную, я пересек темную кухню и без спросу открыл дверь в кабинет.       Антон лежал на расстеленном диване головой к окну. Открытые шторы не мешали рыжему свету покачивающихся средь проводов фонарей заполнять комнату призрачным пламенем, кое разбавляло изредка лунное зарево фар. Тени и свет сменялись на потолке, стенах, голой груди Антона и крепких, не лишенных изящества руках, подложенных под разметавшиеся по подушке мягкие волосы. Сердце размеренно билось теперь под куда бóльшим количеством мышц — под надежной защитой, без которой подвергнутый насилию мальчишка чувствовал бы себя еще более бессильным и потерянным, чем сейчас.       Он не спал. Напряженно — совсем не зло, скорее… растерянно — сведя брови, взирал на меня, застывшего на пороге. Молчание длилось непростительно долго — уже это было странно. Все мое поведение было таковым, так что сделать ситуацию хуже можно было уже не бояться: я мог развернуться и уйти. Мне стоило так сделать. Но вместо этого я ступил на пол кабинета, мягко прикрыл за собой дверь…