Совсем не мечта!

      Забота о детях — нелегкое дело, но становится и вовсе непосильной ношей, если дите (пусть, к счастью, временно) лишается рук. Катино падение во время «несогласованной» прогулки с Везунчиком стало настоящей карой, обрушившейся на мою голову! Совершенно неожиданно для меня мы вернулись в глубокое детство — с одним существенным отличием: в этот раз единственным родителем Кати был я. Обычные домашние заботы, естественно, никуда не исчезли, но прибавился к ним целый список разносортных дел!       Трижды в день я кормил Катю с ложки, пока она, валяясь на моей кровати, старалась не подавиться, хохоча над глупыми шутками бородатых дядек с «YouTube». Кормил бы еще чаще, если б не додумался нарезать фрукты: не отрываясь от просмотра, Катя вытягивала шею, делала губы трубочкой и засасывала ближайший съедобный объект с широкого блюда, стоящего рядом на подушке.       Она не могла мыться, так что просто стояла в душе по часу под струями воды, которую я включал до ее прихода в ванную.       Ее руки были слишком больными для походов в школу, выполнения домашних заданий, застилания кровати и уймы других вещей, однако достаточно здоровыми для снятия и надевания одежды, туалетных дел, поиска смешных роликов в сети и переписок с одноклассницами. Уличить ее в притворстве я не мог, ведь не был уверен, что оно имеет место быть, да и с темной коркой на израненных руках было не поспорить… Я проявил слабохарактерность, все-таки оставив Катю дома: хоть и делал вид, что меня убедили аргументы «А как я буду есть на обеденном перерыве? Как дверь кабинки туалета закрывать?», в глубине души знал, что поддался соблазну побаловать девочку, насладиться ее детством еще чуток, пока она не стала слишком взрослой и самодостаточной. Этот процесс уже в самом разгаре: со всеми этими духами, лаками для ногтей и блеском для губ, стыдливостью по поводу собственного тела, секретами подружек и первыми «крашами». В ее годы после школы я смотрел мультики и хотел научиться выполнять трюки с йо-йо, а у нее — сериалы, виртуальные уроки макияжа, видео тридцатилетних мужиков, шатающихся по заброшкам и нелепо кричащих от каждого шороха в темноте. Нынче детство длится очень мало: моргнул — и перед тобой уже подросток.       Как настоящий друг, Антон не бросил в беде! — хотя, уверен, в его желании подсобить было все-таки больше чувства вины, чем жалости. Он практически не говорил — лишь отвечал, если я о чем-то его спрашивал, но и тут ограничивался короткими односложными конструкциями и старался не смотреть в глаза. Всякий раз глядя на то, как он молча подрывается с места, собирает со стола пустые тарелки со столовыми приборами и отправляется смиренно мыть посуду, я чувствовал, как с глухим бульканьем отравленная негодованием вода внутри меня находит путь сквозь камни, коварное болото мельчает и вскоре пересохнет совсем.       Наверное, только благодаря этой помощи за тяжко прошедшие несколько дней я не сошел с ума и даже находил немного времени на работу. Это напоминало мне давние деньки: только три года назад мы с Антоном занимали кабинет, ставший теперь его личной комнатой, а ныне я пишу, сидя за барной стойкой, — о металлическую раковину разбивается вода, губка вычищает до блеска посуду в худых угловатых руках… Я знал: Антон ощущает мой взгляд, бродящий по его рукам, плечам и спине, так же, как и я чувствовал его зажатость в такие моменты; пальцы хуже слушались его, часто из них выскальзывала посуда, но Антон умудрялся поймать ее, скользкую от моющего средства, раньше, чем дно раковины превратило бы ее в осколки. В шестнадцать лет он был, да, зачастую слишком, но все же уверенным в себе мальчишкой — ребенком из счастливой семьи, а сейчас… Быть может, попадись мне нормальный отец, как Влад или Павел, я тоже был бы таким: решительным, смелым, прущим к цели напролом?.. Насилие ломает людей. Бессилие — уничтожает.       Отправив вечером Катю в душ, я вернулся, наконец-таки, в с горем пополам отвоеванную комнату. Покрывало на кровати было скручено чуть ли не веревкой, словно Катя танцевала с ним в обнимку вальс; на оголившейся наволочке — крошки от чипсов, на соседней подушке противно попискивал заставкой приложения планшет. Надо бы выключить, а то Катя вздумает заряжать его ночью… Пусть всю жизнь я и сопротивлялся паранойи матери, какие-то сумбурные идеи отложились в голове все равно: не оставлять приборы, воткнутыми в розетку, на ночь или когда дома никого нет; намывать руки после каждого дуновения ветра, способного принести микробы с «чумной» улицы… Раньше мать злила всем этим меня, теперь я злю Катю. Преемственность поколений! Превращаюсь в чванливого ворчливого старика…       Я согнулся над похожей на поле боя постелью, уже протянул руку к планшету, когда в верхней части экрана под поросячье хрюканье вылезла молочная лента мессенджера:

«лооооол,эт ты???реально!!!»

      От одного взгляда на эту короткую строку у меня чуть не приключился писательский инсульт, и не помогло даже напоминание о том, что это написала Катина одногодка. Беда в том, что и многие мои сверстники так пишут… Один пробел на четыре слова. А если пишешь сообщение по всем правилам русского языка, чувствуешь себя графом Дракулой, оказавшимся с его манерами аристократа в варварском двадцать первом веке…       Однако возмущение мое долго не жило, потому что внимание зацепилось за прикрепленную к сообщению ссылку на «YouTube». Я точно знал — почти был уверен — самонадеянно предполагал до этого момента, — что у Кати нет своего канала: у нее в принципе нет тяги к созиданию, только к поглощению информации и разрушению всего, что попадется под руку. Неужто видео с ней есть на «YouTube»?.. А вдруг ее снял кто-то из класса и залил издевательское видео в сеть?! Шпионить за своим ребенком недопустимо, но я не могу совершить ту же ошибку, что и с Антоном: остаться в стороне, не суметь защитить Катю от подонков, с ранних лет проявляющих свою гнилую сущность!.. Будь все родители ответственны и эмоционально близки со своими детьми, в мире вымерли бы хулиганы.       Потратив на раздумья критически много времени, я успел щелкнуть по полоске мессенджера в последнюю секунду, когда она уже собиралась скрыться. Послушно открылась переписка, я нажал на присланную ссылку: сбоку вылетело окошко браузера, за миг перенесло меня на «YouTube», где нескромное количество лайков и просмотров накопилось под минутным роликом. На экране включилась немая запись с видеорегистратора автомобиля, ехавшего возле нашего дома. Камера отчетливо захватила выбегающую на встречную полосу Катю в ее приметном, ныне порванном пуховике… Даже несмотря на знание, что с этой разбойницей в итоге все будет (не считая ладоней) хорошо, мое сердце за секунду превратилось в ледяную глыбу и ухнуло вниз, чтобы разбиться вдребезги, достигнув дна сжавшейся души… С выражением полнейшего ужаса на лице я наблюдал, как Антон спасает Катю от ревущего авто, но сам от сильнейшего удара оказывается на капоте, а после грузно падает на асфальт…       Уронив планшет на постель, я неудержимым торнадо рванул из спальни, пробежал мимо встревоженно поскуливающего на диване Везунчика и без стука ворвался в кабинет, теперь уже в чужую комнату. Я не знал, что хотел сказать и что мог бы сделать, действовал бездумно — и потому оказался застигнутым увиденным врасплох.       На застеленном диване лежала глаженная белая рубашка, стального цвета галстук и черный пиджак в тонкую серую полоску. В тусклом освещении ко мне удивленно обернулся Антон, в этот момент застегивающий ремень официальных брюк со стрелками. Торс его был обнажен, один бок вместе с плечом сплошь покрывала зелень еще с остатками болезненной синевы… Он потянулся за сорочкой, сыграв невозмутимость.       — Упал вместе с Катей во время прогулки с Везунчиком, — попытался он прикрыть ложью синяки.       — И не стыдно валить на собаку? — тихо проговорил я, от бессилия сжав кулаки. — Десять тысяч человек на «YouTube» видели, как и где ты упал…       В расстегнутой рубашке Антон хмуро взглянул на меня, прекрасно ощущающий возникший барьер между нами. Как он не мог многое озвучить, так и я не находил, что мог бы ему сказать. «Спасибо, что спас Катю»? Ее не пришлось бы спасать, сиди вы дома; зачем вообще поперлись на улицу, если не ради прогулки Везунчика? «Как ты себя сейчас чувствуешь?» — поздновато. Отругать его — и такова благодарность за то, что, без преувеличения, героически рискнул собой ради Кати, совершенно чужой ему девочки, но целого мира, заключенного в хрупком теле, для меня!.. В этой напряженной тишине Антон застегнул-таки сорочку, накинул вокруг стоячего воротника галстук и ловко завязал эстетически прекрасный узел, о существовании которого я раньше и не знал.       — Куда собираешься?.. — глупо спросил я, пятясь к закрытой двери.       — На собеседование.       — О… — Значит, скоро он сможет зарабатывать — съедет… опять… — Ясно… Удачи…       — Спасибо, но она мне не нужна: я еще до приезда обо всем договорился, сегодняшняя встреча с начальством — просто условность, личное знакомство, оформление документов.       Зашуршал накинутый пиджак. Английский костюм сидел по фигуре, за миг превратил сбитого на дороге студента в подающего надежды бизнесмена-щеголя.       Я открыл дверь, вышел из кабинета спиной вперед, добрел так, раком, до дивана и, запнувшись, уселся на подлокотник. За порогом щелкнул выключатель, Антон покинул погрузившуюся во тьму закрытых штор комнату.       — И… эм… где ты… будешь работать?.. — перекричал я марш сердца, отдающийся глухим грохотом в ушах.       — В частной компании, занимающейся экспертизой произведений искусств, — ответил Антон, поправляя манжеты. — Владелец компании — знакомый отца… Но у меня отличные рекомендации от преподавателей, и закончил обучение я с отличием, — поспешил оправдаться он.       — Конечно! Не сомневаюсь!.. Удачи… — глупо обронил я напоследок и поспешил обратно в спальню перестилать постель. Планшет, виновный в целой буре чувств, я переложил на тумбочку осторожно, словно заряженный пистолет. Все-таки он в меня выстрелил…

***

      — Я все! — раздалось из-за двери.       Ожидающий в спальне возле шкафа, я переступил порог третьей комнаты, освещенной ярким искусственным солнцем. Уже в фиолетовой пижаме, Катя лежала солдатиком на узкой кровати, одеяло утрамбовала ногами в ком. Расчесанные мною пятью минутами ранее длинные волосы, разметавшись, скрыли под собой подушку в мелкую мультяшную клубничку. Руки Катя держала у груди, почему походила на зайца, осматривающего поляну на предмет притаившихся хищников. Я укрыл ее одеялом, присел на край постели. С тех пор, как самый кошмарный ролик, что я только видел, попался на глаза, я пытался заговорить с Катей о произошедшем, но это оказалось не таким простым делом. Внутренне я сопротивлялся собственному решению: словно если донес бы до племянницы, что мне известна правда, несчастный случай — благодаря самоотверженности Антона не заключивший Катю в цепкие металлические лапы! — стал бы полноценной реальностью, а не разрывающим мне душу на куски видео из сети…       — Все хорошо?.. — сделала Катя бровки домиком.       — Думаю, да, — ответил я тихо, чтоб не будить игрушек, дремлющих с открытыми глазами. Легким касанием откинул непослушную прядку со лба Кати, не удержался и погладил ее по щеке. Девочка прикрыла глаза, улыбнулась и прижалась к ладони, как кошка. — Мы не будем об этом говорить, если не хочешь, — кивком указал я на лежащие поверх одеяла руки, направленные темной коркой к потолку, — но давай договоримся еще раз, как прежде, но уже всерьез: не ври мне больше никогда. Хорошо?       Она потупила виноватый взгляд — одно это в моих глазах уже достойно прощения; не знаю, что делал бы, если б Катя была лишена самих этих чувств: вины, раскаяния и стыда. Человеку с сердцем они необходимы. Как и все, в меру.       — Антон доложил?.. — расстроенно проворчала она в край одеяла.       — Нет…       …Попросил не врать — начинать нужно с себя…       — …Я… увидел на «YouTube».       Признаться в том, что шакалил и беспардонно влез в чужую переписку, язык не повернулся… Нет, ну, она же не сказала прямым текстом, что на самом деле случилось, так что и я… Ох, меряюсь с ребенком, приехали…       — Кажется, все уже видели, — недовольно буркнула Катя. — И как назло, все хвалят Антона… «Такой сильный!», «Такой крутой!», «Герой!», а на самом деле сделал это, чтобы ты его не наругал…       — Ты серьезно думаешь, что человек будет бросаться под машину только из-за страха быть обруганным?       — Да… Нет… Не знаю… — затухал ее голос под слоем снега в пододеяльнике. — Он зло смотрит на тебя — почему ты этого не видишь?.. Ты же сам всегда мне говорил, что доверять можно только тем, кого знаешь с детства, — семье! — а чужие часто улыбаются, тайком всякие пакости подстраивая, поэтому нельзя говорить с незнакомцами и рассказывать секреты приятелям — только самым-самым близким друзьям!       — И я не отказываюсь от своих слов, — погладил я ее по волосам. — Дело в том, что Антон для меня как раз именно такой «самый-самый близкий друг».       — Вы не виделись много лет!..       — Да, как и с тобой редко встречались, когда ты была маленькой, но я ведь все равно оставался твоим дядей, несмотря ни на что, верно? И одним из твоих самых лучших друзей, — добавил я шепотом, склонившись к ее голове, и поцеловал в напряженный от размышлений лоб на сон грядущий. — Спокойной ночи.       — М… Сладких снов… — замявшись и по уши спрятавшись под одеяло все же ответила Катя.       Я встал, разгладил простыню на краю, где сидел, успел дойти до выключателя и погасить основную лампу. Слабо сияли люминесцентные наклейки-звезды на потолке; тускло, словно луна, горели небольшие светильники, спрятанные как часть игрушечного мира: циферблат башни с часами, витрина бутика с пластиковыми сумками для куклы-барби и еще одна лампочка, притаившаяся в озерце под «водой», отчего заполняющие нишу с плюшевой рыбой стеклянные шарики мерцали, будто колодец с фэнтезийной маной. Этот идеальный город заметно увеличился с переездом Катиных игрушек ко мне, и замаскированные светильники — одна из ее блистательных идей.       — Марк!.. — выпалила она, когда я уже занес ногу над порогом.       — Да?       Зашуршало одеяло. Катя села, прижимая его тыльными сторонами ладоней к себе, чтоб не упало, и даже без достаточного освещения я заметил блеск ее повлажневших глаз…       — М-мне… было так страшно и больно… — не выдержала она.       Я подбежал к племяннице быстрее, чем ее слезы докатились до середины пухлых щек, обнял — не «что было сил», а «что было любви и заботы» — сломал бы, вовремя себя не одернув. Точно Везунчик, Катя положила голову мне на плечо и минуту-другую, подрагивая от всхлипов, плакала. Пожинала плоды откровенности между людьми: бесценной возможности выражать застоявшиеся чувства, в этот вечер — без слов…       Какое-то время мы провели с ней в полумраке. Я сделал вид, что лег с ней рядом, на деле больше левитируя над полом, чем помещаясь на краю такой кроватки, и на грани шепота мы говорили обо всем важном в данный момент: о страхе, боли, беспомощности, злости и чувстве вины. Об Антоне…       — Ты тоже на него со злостью смотришь… — тихонько поведала Катя, едва шевеля губами — засыпая, к счастью, с высохшими щеками.       — В последние дни? — решил уточнить я. С тех пор, как в мое отсутствие травмировалась Катя?..       — Нет… — сладко зевнула она и ответила с закрытыми глазами: — Всегда…       Я ушел из детской, беззвучно притворил за собой дверь. За широким окном моей спальни с ночной темнотой без устали сражались рыжие фонари, отчего светом застывшего во времени костра раскрасились постельное белье, пол и прикроватные тумбочки. На несгибающихся, потяжелевших на пару десятков кило ногах я обошел кровать, опустился на свою половину и запустил пальцы обеих рук в волосы, запястьями прикрыл глаза. Отправившись на встречу с братом, я мог потерять навсегда двоих самых важных людей… Где-то там, в параллельной вселенной, другой Марк несколько дней назад похоронил и Катю, и Антона, не сумевшего ее спасти, себе на беду прыгнувшего под колеса… Ком тесно переплетенных, напрочь спутанных нервов застрял в горле, сжатом невидимой жестокой рукой. Подобное не может не пугать до дрожи…       Трижды костяшки легко стукнули по приоткрытой двери, и в спальню заглянул Антон.       — Можно? — спросил он вполголоса.       Я кивнул, на всякий случай поднес палец к губам да указал на стену, за которой Катя отдыхала от тяжелейших воспоминаний (надеюсь, не видит произошедшее во сне). Уже в домашнем, Антон приблизился к кровати. Свет фонарей отразился яркими бликами на гранях высоких жестянок, кои он держал у груди.       — Не то чтобы это могло загладить вину… — пожал он плечами. — И я даже не знаю, пьешь ли ты пиво… Но это отличное, немецкое…       С полуулыбкой благодарности я протянул ему руку, и Антон вложил в мои деревянные пальцы ледяную банку.       — Спасибо. — С шипением щелкнул вскрытый металл. — Присаживайся.       Гость этой комнаты и по-прежнему владелец второй половины кровати занял место рядом со мной, открыл свое пиво, но пока пить не стал. В отличие от меня. Шебутные пузыри и приятная горечь заполнили рот, несколько секунд я подержал пиво на языке и облегченно сглотнул. Вместе с алкоголем по пищеводу вниз продвинулся и ранее душивший меня ком.       — Как прошло собеседование?       — Отлично, — кивнул Антон ночи за оконным стеклом. — Меня назвали «завидным экспертом по части изобразительного искусства»: не уверен, что способен такое почетное звание оправдать, но буду стараться изо всех сил.       — Ты решил заниматься экспертизой картин потому, что тебе это нравится?       — Да.       — Это самое главное. Делать то, к чему душа лежит. Когда любишь работу, искренними будут старания, а значит, частыми — успехи.       — А ты свою работу все еще любишь? — сделав глоток, спросил Антон таким тоном, словно подразумевал, что вот чего-чего, а успехов у меня на писательском поприще нет и в помине. Не сказать, что он далек от истины…       — А как кажется тебе?       — Я… читал твои работы, — нехотя признался он в тщетных попытках повредить ногтями крашеную жесть. — Наивно с моей стороны, но… я объяснял боль твоих персонажей переживаниями из-за нашего расставания, а нежность и чувственность — остаточными чувствами ко мне… Выходит, каким зацикленным на себе идиотом был, — горько усмехнулся Антон и снова отпил. Судя по всякий раз сжимающимся в узкие полоски губам, вкус пива ему не нравился; он будто наказывал себя. — Не допустил даже, что сходство персонажей со мной — лишь в моей голове, а пишешь ты о той новой жизни, в которой мне места больше нет: боль от смерти матери Кати, любовь к человеку, которого встретил…       — Встретил?.. — в недоумении нахмурился я.       — Да ладно, какие еще могут быть варианты. С таким нелюдимым ребенком ты бы просто не мог встречаться с кем-то открыто; ходишь на свидания с новой половинкой, пока Катя в школе, — сам сказал. Как в тот раз…       Поникший, сутулый, Антон рисовал ногтями круги по банке, только б не смотреть на меня. Я бросил встревоженный взгляд через плечо на неизменно закрытую дверь в детскую, придвинулся ближе к Антону и заговорил настолько тихо, что не до конца был уверен, слышит ли он меня вообще. Только бы не слышала Катя…       — У меня никого нет. Я ходил на встречу с братом… Он… — Я набрал побольше воздуха в легкие — так отчаянно, как если бы страшное признание бросало тень и на меня. — Он — подозреваемый в убийстве своей жены… скрывается от закона… Время от времени я вынужден с ним видеться: передаю деньги, фотографии Кати, письма от матери. Катя не знает. Вообще ни о чем…       Один в один я, Антон, откровенно шокированный, оглянулся на дверь, надежно хранящую мрачную семейную тайну.       — Как это «не знает»?.. А что, она думает, случилось с ее мамой? И где ее отец?..       — Инга погибла в результате несчастного случая… сбита машиной… — добавил я, и под закрытыми на секунду веками вспыхнул сегодняшний обрывок памяти видеорегистратора… Этот кошмар отступил лишь потому, что рядом сидел относительно целый и здоровый, но однозначно живой Антон, а в соседней комнате сопела в одеяло Катя… — Насчет брата разговор был непростой, мы не знали, что придумать. В голову навязчиво лезла идея сказать, что и он тоже умер, но, во-первых, удар получился бы вряд ли умереннее правды, а во-вторых, не хотелось всю жизнь Кате лгать. Моя мать отстранилась от этой ситуации, с Катей говорил я, и… моя правда ограничилась словами: «Твоему папе пришлось уехать… Я не знаю на сколько, но он не скоро вернется…» В итоге Катя слышала это так часто, что однажды спросила меня: «Папа уехал искать человека, из-за которого больше нет мамы?..» — «Нет… Так получилось, — растерялся в тот миг я, — ему невозможно было остаться…» Помню, Катя кивнула тогда с таким взрослым видом, точно поняла гораздо больше, нежели я. А через какое-то время выдала: «Я похожа на маму — папе тяжело было бы, если б он остался. Пусть ему не будет грустно, а мы с тобой вместе поживем…» — шмыгнул я носом, растрогавшись совсем как тогда. — Так что, видимо, сейчас она считает, что он уехал залечивать душевные раны. Я как-то попросил его написать ей письмо, но он, даже зная, что разрушать Катину иллюзию нельзя, не удержался от «Не верь, если кто-то будет говорить обо мне плохо!» и подобных моментов, способных натолкнуть любознательного ребенка на ненужные нам, взрослым, рассуждения, так что… он больше не пишет ей писем, а то, первое и единственное, я ему вернул. Наверное, я все сделал неправильно, но дерьмово на душе не только из-за этого…       Я понял, что слишком расслабился, увы, слишком поздно. Занял рот пивом, однако Антон вопросительно смотрел и смотрел на меня, одним этим взором словно разжимая мне челюсти… Я зажал банку у колен, вдавил в нее пальцы до белизны подушек.       — Не уверен, в какого именно монстра я превратился и что повлияло на это чудовищное становление больше всего из эмоционального багажа за спиной, но… Против собственной воли я ловлю себя, мерзавца, на мысли, что все сложилось для меня идеально… — Скрипнул тонкий металл — ногти оставили вмятины. — Катя здесь, со мной… брат — от меня как можно дальше… в глазах родственников я наконец-то лучше него… И смерти отца я был рад… Ненавижу эту часть себя, излишне прямолинейную, честную, нашептывающую из глубин подсознания! Умом и сердцем я правда не хотел, чтобы Катя лишалась обоих родителей! — хотел только опять быть частью ее жизни, как прежде!.. И вот во что это вылилось… — траурным тоном подвел я итог.       Металл скрипнул снова, уже сам — избавился от вмятин, хотя небольшие неровности все же остались. Ничто не восстанавливается на все сто. И не залечивается тоже…       — Ты так говоришь об этом, будто твои потаенные желания и стали причиной трагедии, но это невозможно. Как и контролировать мысли, чувства, те же самые желания.       — Что, конечно, правда, однако мало оправдывает меня в собственных глазах, — вздохнул я. Все-таки с толикой облегчения. — Я укладывал Катю спать, а она сказала, что я зло смотрю на тебя. Как и ты на меня, с ее слов.       — «Зло»?.. — задумчиво нахмурился Антон, перевел взгляд с ночного городского пейзажа за окном на меня: зрачки двинулись вниз — он посмотрел на губы, тотчас отвернул лицо к рыжему свету, не видя ни его, ни окна, и озаренно улыбнулся плинтусу. — «Зло» — оно и понятно: ребенок не может верно интерпретировать такие эмоции.       — Какие? — осторожно осведомился я.       — Такие, — удовлетворенно вздохнул Антон, поднимаясь с кровати, — какие, видимо, испытываешь и ты. — Он тряхнул банку, показав мне ее из-за плеча; пиво звучно булькнуло. — Допью позже, сделаю что-нибудь поесть, если ты не против.       — Вперед.       — Сам-то будешь? Или — спать?       — Спать, — устало кивнул я, но больше не двинулся, роденовский «Мыслитель» с банкой пива в руках.       Антон остановился у двери, как будто я его окликнул. Может, и правда, подумал вслух и не заметил?.. Но не позволила ему выйти из спальни его собственная мысль:       — Чего бы тебе хотелось? — обернулся он, ухватившийся за дверную ручку как при качке попавшего в шторм корабля.       — В смысле?       — Не прямо сейчас, не вообще по жизни, а… между первым и вторым. В недалеком будущем.       — Уехать, — ответил я раньше, чем проговорил это похожее на вакуум слово в голове. — Вернее, съездить кое-куда… Но это так, несбыточные планы. Может, оно и к лучшему… А ты, раз уж спросил?       К сожалению, этой ночью я не услышал от Антона больше ни слова: глядя мне в глаза, он поджал губы, совместив ужимку с полуулыбкой, и оставил меня одного — наедине с гудящим роем в черепе.